Чеченцы. Рассказ – День в ауле

СЕМЕНОВ Н. ТУЗЕМЦЫ СЕВЕРО-ВОСТОЧНОГО КАВКАЗА
ЧЕЧЕНЦЫ
ДЕНЬ В АУЛЕ
(РАССКАЗ)
I.
Вдали виднеется аул, в который мы едем по гладкой и извилистой дороге. Местность около нас ровная и однообразная. Полосы кукурузы и пшеницы сменяются обширными полянами, покрытыми высокою сорною травой; за ними бесконечно тянутся мелкий, колючий кустарник и до безобразия высокий бурьян. По правую сторону от нас виднеются высокие обрывистые берега Сунжи, вечно мутной и часто вонючей Сунжи, которая временами разносит по станицам и укреплениям тяжелые лихорадки. Влево, верстах в 30-ти от нас, туманно очерчиваются черные горы, это преддверие к лабиринту мрачных ущелий, страшных обрывов, чудовищных трещин, чертовски стремительных ручьев и в небо упирающихся вершин. Время около полудня. Солнце печет немилосердно; на ясном небе ни тучки. Беловатый туман, разлитый в воздухе, как-то стушевывает все контуры окружающего, стесняет глаз и наводит тоску. Чуть заметный ветерок дует урывками. Душно. Чувствуется расслабление и апатия. Вспотевшие лошади подвигаются медленно и слегка похрапывают. Красивые птицы ярких цветов лениво перелетают с куста на куст. Вон воздух огласился безобразным скрипом проезжающих в стороне чеченских арб. Вон расположилось стадо курдючных баранов, окруженное целым десятком волкообразных собак. Как чеченские собаки ни злы вообще, и в особенности на русских, но они не решились атаковать нас единодушно, как сделали бы во всякое другое время. Одна, другая полаяли и тотчас же улеглись, когда чеченец-пастух, ободранный до крайней степени, без рубахи, прикрикнул на них: «даволла, джалле!» (прочь, собака).
Навстречу нам от времени до времени едут арбы с сидящими в них женщинами; идут молодые и старые чеченки с посаженными за спиной грудными детьми, попадаются верхом чеченцы. Женщины, еще далеко до встречи, уже сворачивают с дороги и идут сторонкой, а поравнявшись, останавливаются и поворачиваются к нам спиной – так требует обычай. Сидящие в арбах поднимаются и тоже спешат показать нам свои спины. Мужчины большею частью холодно смотрят на нас и медленно, в растяжку, отвечают: алейком салам на предупредительное приветствие переводчика – салам алейком. Иногда встречаются знакомые (кунаки). Такая встреча бывает чрезвычайно шумная. После обычного приветствия начинаются выкрикиванья: а-а-а! марша-алва-марша-вуй! (здоров ли? как твое здоровье?) марша хылда! (желаю безопасности) и пр., пожатия рук, предупредительные улыбки, расспросы о цели поездки, или в этом роде. Все эти восторги большею частью звучат фальшью, искусственностью, что, пожалуй, не слишком и скрывают. Встречные разыгрывают эту патетическую сцену больше из любви к эффектам, на которые чеченцы так падки. Незнакомые иногда обращаются к переводчику с вопросом: «кто едет?» Мохк буста-стек (землю мерит человек), отвечает тот, и затем разъезжаемся в стороны. Встречные, несмотря на жару, одеты чуть не по зимнему, в бешметах и черкесках, застегнутых на все крючки. Верховые обыкновенно вооружены кинжалами, шашками, пистолетами, а некоторые и ружьями, вдобавок. Пешие одеты легче и из оружия имеют при себе или только кинжал, или кинжал спереди и пистолет сзади. Странный контраст с этими вооруженными хозяевами плоскости составляют пришельцы, наши солдаты. Нередко встречается их человека по два, по три, частенько и по одному, пробирающихся из одного укрепления в другое, или в какой-нибудь аул для покоса из половины . Оружия никакого. Расстегнутый, в одной рубахе, с сюртучком под мышкой, плетется себе спокойно, будто в своей родной сторонушке, в Тамбовской или Вятской губернии.
– Эй! Кунак! Давай табак, моя курить надо! – кричит ему с самоуверенным нахальством первый встречный чеченец.
– Ну, ну, проваливай, бритая голова! – спокойно произносит солдатик, – много вас здесь, на всех не напасешься.
– Не хочешь давай? – с угрозой вопрошает горец, чувствуя себя царем перед пешим солдатиком. – Твоя давай не хочет? – повторяет он в том же тоне и тотчас же с детскою наивностью прибавляет: твоя казенный бик; черный чурек (хлеб) кутай!
– А ты – орда поганая, огрызается солдатик.
– Сам ты орда, перебивает его рассерженный джигит и начинает бесцельно кружиться вокруг пешего, вымещая при этом всю свою злобу на боках лошади. Байгуш твоя! (бедный – говорится в презрительном смысле), – один рубах свой нет, все казенный, прибавляет он в заключение и оставляет солдата.
– Орда, так орда и есть, – твердит про себя воин, медленно подвигаясь по пыльной дороге. – Что ему делается? – Вот разъезжает себе, как шальной, и делать ему больше нечего. И что только начальство смотрит на них?..
Рядом со мною, с правой стороны, едет мой переводчик Ибрагим, с левой милиционер . Замечаю, что Ибрагим с правой, потому что он никогда не согласится занимать место милиционера – это для него неприлично, как для старшего.
Если мы едем с ним вдвоем, то он при встречах с чеченцами старается быть непременно справа от меня, то есть показать себя старшим. Он, впрочем, уверен, что я этого не понимаю.
– А что, Ибрагим, не махнуть ли нам рысью до аула? Жарко очень стало, пора бы в холодок, – говорю я и ударяю лошадь плетью.
– Погодите, Н.С, – замечает переводчик.
– Вон кто-то навстречу едет – неловко так, – и тоже ударяет лошадь, чтобы не быть ни на шаг сзади меня.
– Почему же неловко? – спрашиваю.
– Да как же, при встречах следует шагом. Ведь мы не мальчики, чтобы скакать, – добавляет он с чуть заметным оттенком пренебрежения ко мне. Ибрагим действительно никогда не решится на такую выходку. Это значило бы, по его мнению, уронить себя в глазах встречного чеченца.
Аул, в который мы, наконец, въехали, расстилался по легкому скату. Издали он казался кучей мазанок для разных складов, и только высокие белые трубы да зеленые сады, видневшиеся между строениями, напоминали о жилищах людей. Чтобы добраться до сакли старшины, нам пришлось проехать множество узких и местами грязных улиц и переулков, окаймленных с обеих сторон невысокими плетнями, за которыми виднелись фасады саклей с чистенькими площадками впереди. Собаки десятками кидались на нас со всех сторон, злобно обрывая хвосты у лошадей. Попадались кучи детей, сначала смотревших на нас с удивлением и потом провожавших нас самою забористою русскою бранью. Во многих аулах, лежащих недалеко от крепостей, вошло в обыкновение науськивать детей на русских, если те показываются без солидного конвоя. За бранью, вроде: подлец, мошенник, бродяга и проч., пускаются иногда вдогонку комки грязи и камни, впрочем, без намеренья угодить в цель. Попадались и грязные оборванные старухи, с какими-то узлами за плечами, и группы солидных чеченцев, медленно поворачивавших головы в нашу сторону, не переставая в то же время курить и разговаривать между собою. Наконец, по указанию какого-то мальчика, нам удалось добраться до сакли старшины. Только что мы въехали к нему на двор, как два взрослых парня кинулись к нам на встречу, схватили за повода наших лошадей и помогли нам слезть. Вслед затем показался из сакли плотный старик, среднего роста, с окладистою красною бородой и с улыбкой на лукавом лице, выражавшей самое сердечное радушие. Он очень ласково посмотрел на меня и, пожав мне руку, повел меня в саклю, где усадил на кровати в переднем углу, у единственного окошечка. Переводчик был посажен на ковре и подушках, постланных на полу, а сам хозяин стал перед нами в выжидательной позе.
– Ибрагим, – обратился я к переводчику, – расскажи ему, зачем мы приехали и чем он должен будет помочь нам. Все дело можно было объяснить в двух словах, но толмач, по своему обыкновению, говорил более получаса. Он задавал вопросы, на которые получал немедленно ответы, волновался, жестикулировал, видимо, в то же время наслаждаясь удовольствием слышать от хозяина постоянно повторяемое: Дыкет-ду, дыкен-ду! (очень хорошо), сопровождаемое дружеско-почтительным выражением лица. Пока он говорил, в саклю успели войти человек пять чеченцев, любопытствовавших узнать, кто и зачем приехал. Когда Ибрагим кончил, старик-старшина повернулся ко мне и улыбками, и киваньем головой старался выразить, что он все понял и что он очень рад моему приезду, чему можно было и не поверить.
– Да, хорошо! много хорошо! – прибавил он в заключение по-русски, чтобы все-таки что-нибудь сказать. Потом он отдал приказание сыну распорядиться насчет русского чаю, хоть было около полудня, и насчет закуски, а сам, по моей просьбе, сел против нас на маленьком кругленьком стульчике.
– Ничего нет нового в Грозной? – начал он расспросы чрез переводчика, – ярмарка скоро откроется – не слыхали?
Я ответил.
Понемножку разговорились. Старшине хотелось узнать, скоро ли я кончу свои работы и какую награду получу за это, в каком я чине и сколько получаю жалованья? Сказанная мною очень скромная цифра, в ответ на последний вопрос, заставила его, как и всех бывших в сакле, выразить удивление. Цифра показалась им чрезвычайно крупною, в виду моей молодости. Чеченцы не понимают, чтобы молодой человек мог занимать хоть мало-мальски самостоятельную должность и получать порядочное, по их счету (сходному со счетом наших простолюдинов), содержание. Усиливаясь объяснить этот странный для них факт, они останавливаются на том, что в подобных случаях благоволят к сыну за заслуги отца. Но если вы разочаруете их в этом отношении, то поставите в совершенный тупик. Люди, во мнении чеченца, прежде всего, делятся на стариков и молодых, на бородатых и безбородых. Первым должны быть почет, уважение и, разумеется, лучшие места везде; обязанность последних являться быть послушными и расторопными орудиями в руках старших, пока они сами не доживут до длинных бород и взрослых детей. И такой взгляд совершенно естествен в человеке такого жизненного склада, как чеченский. Все чеченцы растут при совершенно сходной обстановке, все они с детства проходят одну и ту же житейскую школу, все пользуются одинаковыми правами и не знакомы с сословными различиями. Так продолжается уже много поколений и поэтому уровень знаний и способностей приблизительно одинаков у однолетков. При таких условиях кто больше прожил, больше видел, больше испытал, т. е. кто старше летами, тот должен быть опытнее, сметливее, словом, сильнее в житейской мудрости и ему и принадлежит право на занятие лучших общественных мест, дающих лучшее материальное положение. Конечно, и у однолетков способности не одинаковы, но разница в этом отношении все же не велика. Существуют известные оттенки ума и характера – и пусть они служат каждому в его личных делах, пусть помогают ему ловчее красть, плутоватее наживать деньгу или скорее других делаться идолом аульских красавиц. При общественной же оценке личности натурально руководствоваться критерием поважнее слабых индивидуальных оттенков и таким критерием вполне правильно признавать именно лета.
– Его отец, должно быть, большой начальник, когда ему, молодому, поручили такое важное дело? – обратился старшина к переводчику, ожидая разъяснения своему недоумению.
– Да, он сын генерала, служащего в Петербург около пача (Государя), – брякнул Ибрагим, желая этим разом поднять и меня, и свою особу. Объяснение всех удовлетворило.
В саклю, между тем, вошли два старика и направились прямо ко мне. Все встали. Тот, который был постарше (Джамалдин по имени, как я узнал после), поздоровался прежде со своими, потом по-приятельски протянул мне руку и жестом попросил всех сесть. Другой тоже подал мне руку. Затем оба заняли первые места на полу.
– А что, кунак, – обратился ко мне первый с улыбкой и на ломаном русском языке, – табак твоя есть?
– Есть.
– Давай, я папироска делай. Табак мой совсем нет, ахча (денег) нет.
Старик был в изодранной черкеске, без бешмета. Сквозь расстегнутый ворот грязной и дырявой рубахи виднелась загорелая волосатая грудь.
– Ваш есть царь, – продолжал он, закурив полученную папиросу, – деньги дает: твой табак есть, бешмет есть, черкеска есть… все есть; мой царь нет, табак нет, черкеска плохой… все…
Все улыбнулись. Замечу, что Чеченцы с особенной любовью напирают на этот аргумент в обыкновенных, не служебных разговорах. Мы и богаты, и в чинах большие должности занимаем только потому, что правительство у нас свое, а им оно чужое. Они, бедные, в загоне; их вечно обижают; по их желанию ничего не делают; в них не признают ни особенного ума, ни особенной силы. Награды, чины, жалование получают всего каких-нибудь трое, четверо из сотни. Напрасно бы вы стали им доказывать, что Царь на всех смотрит одинаково или что в настоящее время к ним относятся гораздо снисходительнее, чем к русским простолюдинам. Укажите им на все полезные преобразования в крае, где труд и деньги русские, тогда как все выгоды принадлежат пока им одним, ваши слушатели все-таки останутся при своем убеждении.
Джамал-эддин, или проще Джамалдин, заговорил со мною с полнейшею фамильярностью; он будто и смеялся надо мною, и старался в то же время казаться смешным в моих глазах, чтобы мне не пришла охота обидеться на его шуточки. Через несколько минут мне было известно, что старик очень любит араку (водку), чрезмерно падок до женщин и сожалеет, что не может часто бывать в крепости, свои же женщины его не любят за то, что он байгуш (бедный), да еще бороды не красит. Через полчаса он уже совершенно панибратски хлопал меня по плечу, отпуская при этом разные шуточки, которые его же всех больше тешили. Спросил он мою фамилию и начал немилосердно ее коверкать, будто затрудняясь произнести правильно; без спроса взял из моего портсигара вторую папиросу; примерил мою фуражку на свою бритую голову, словом, все время разыгрывал какого-то шута. Но за всеми его выходками проглядывала, между прочим, тонкая ирония. Он издевался над добродушным урусом (русский); он говорил мне дерзости и этим хвастался перед своими, но говорил в своеобразной и безобидной форме. Добродушное презрение к представителю нелюбимого им народа так и сквозило наружу из-за его беспрерывных шуточек. Остальные чеченцы лукаво и весело смеялись.
Джамалдин, очевидно, слыл между своими за славного малого, вечно веселого, оборванного и голодного. Он был непременным членом всех свадебных, похоронных и иных пирушек и не упускал, конечно, случая поесть свежей баранины на чужой счет. Таких в аулах много. Они зорко следят за всеми случаями, по поводу которых соседи режут барана, и непременно являются к ним к ужину. По праву стариков, они получают первые места в компаниях и наедаются очень плотно. Только такая эксплуатация народного обычая и дает им возможность съедать хоть когда-нибудь питательный обед. Дома же, за отсутствием другого, они довольствуются бепик (кукурузный хлеб) с бараньим сыром, размягченным в масле, заменяя это блюдо то молоком, то огурцами, то даровым (диким) виноградом или сливами, то лесными фруктами, смотря по времени года. К общественным делам такие старики чрезвычайно чутки и нередко дают замечательно умные советы. Если муллы в критические минуты говорят народу разные, очень нравственные притчи, то Джамалдины увлекают его анекдотцами, метким словцом или гаерской выходкой. Над некоторыми из них смеются, когда они сами на то напрашиваются, но вообще их уважают и слушают, разумеется, если они из хорошей, т. е. большой, многочисленной фамилии, что между чеченцами составляет очень важную статью. Но при всем том следует заметить, что популярность Джамалдинов весьма двусмысленного характера и что теперь они заметно теряют ее. Старшина, у которого я был в гостях, принадлежал к тому же типу, но как зажиточный хозяин и должностное лицо притом держался солиднее. О русских он имел, кажется, гораздо лучшее мнение.
Другой старик, гораздо моложе Джамалдина, выглядел совершенно иначе. Одет он был безукоризненно; на нем были: из тонкого сукна черкеска, высокая папаха, новые чувяки и вполне модные ногавицы, каждая из двух кусков сукна, коричневого и черного цветов. Лицо его смахивало на монгольское своим желто-бледным цветом и опустившимися углами глаз. Во время моего разговора с оборванным патриархом Баргиш (имя этого старика) только меня и слушал, на мои слова отзывчиво кивал головой, а шуточкам Джамалдина почти вовсе не смеялся или смеялся каким-то внутренним, затаенным смехом. В манере его держаться проглядывала какая-то приторная угодливость. Стоило мне или переводчику протянуть руку за кувшином с водой, как он предупредительно хватался за него и подавал нам. Ибрагим что-то стал разыскивать вокруг себя, и Баргиш поспешил осведомиться, в чем дело. Если я оглядывался, его глаза направлялись в ту же сторону, а когда я стал, он первый поднялся с места, хотя Джамалдин продолжал себе сидеть спокойно. По чеченскому обычаю, если кто-нибудь из компании встает, то все, кто моложе его летами, должны также подняться со своих мест и стоять до тех пор, пока тот не сядет опять или не произнесет любезного «уаха» (сиди), сопровождаемого картинным движением руки. Относительно русских, старших большею частью по своему положению, а не по летам, держатся различно. С чиновником значительным или нужным обходятся по всем правилам народной вежливости, пред людьми низших рангов встают прежде всего служащие; из остальных же, кто только вид показывает, что готов встать, кто вовсе не трогается с места; но есть и такие, к числу которых принадлежит и Баргиш, что вскакивают уже через чур предупредительно. Теперешняя молодежь, впрочем, менее церемонится с нами.
Пользуясь случаем, Баргиш тотчас начал расспрашивать о разных окружных делах, о слухах в крепости по поводу недавно случившегося крупного убийства, о времени приезда Великого Князя , о том, будет ли война и пр. Возражений он не делал, а принимал мои слова с такою верою, будто пред ним гласила сама истина. Чеченец этот был один из тех мелких хитрецов, которые составляют, так сказать, подпороду или вторую степень хитрецов крупных, довольно многочисленных в народе. Он вечно суетится, всем угождает, обо всем старается знать и многозначительно мотать себе на ус. Ему кажется, что он хитер и проницателен, но никто не видит в нем этих качеств, все, напротив, смотрят на него, как на очень обыкновенного, даже ограниченного малого. Выдержки в его характере нет никакой. Сегодня он ваш, завтра завербуется в противоположный лагерь. Предложите ему отправиться вместе на воровство, он согласится, да может быть завтра же донесет на вас кому следует или из желания оградить себя от ответственности, или из желания подслужиться начальству, а то и просто по безалаберности натуришки. Доказчики именно из этих людей и выходят . Он то дерзок, то труслив. Его, пожалуй, можно за бесценок подкупить на убийство, но в другое время он трусливо перенесет самую жгучую обиду. В душе он подл, но на крупное дело его не хватает, а в мелких он пересаливает на собственную голову. К русским он льнет, рассчитывая поживиться от них кое какими земными благами. Но и тут он не успевает. Намеренная услужливость и подобострастие с его стороны наводят на мысль, что из него можно сделать хорошего, расторопного слугу, но приближать его к себе слишком вовсе незачем. Так вы и начинаете на него смотреть, и сам он невольно втягивается в свою роль. Таких добровольных и хитреньких холопов из чеченцев можно насчитать сотни. И если они добиваются чего-нибудь за свое лакейство, то не более как звания милиционера, и то по хлопотам чиновной родни или за взятку влиятельному туземцу. А сделайте Баргиша, ну, хоть старшиной в ауле, он через полгода запутается в собственных же сетях. Начнет с того, что свяжется с ворами, будет потакать и помогать им. Людей незначительных в аульном обществе примется давить, старикам будет кланяться, а перед начальством, если нужно, станет говорить против собственных же интересов. Фамилии он, наверное, незначительной, и свои его ни в грош не ставят, что служит для него не малым источником сетований. Баргиш всегда кому-нибудь служит и кому-нибудь подражает. Являясь орудием в руках хитрецов крупных, он от них же заимствует и свою окраску.
– Отчего это юнкер из русских скоро получает офицерский чин, а юнкер из наших служит, служит, а чина ему не дают? – обратился ко мне Баргиш чрез переводчика, когда был подан чай и все понемногу сдвинулись к столику, на который поставили деревянный поднос. Замечу, что многие из чеченцев никогда не обращаются к нам на ломаном русском языке. Другой и порядочно объясняется, но все-таки считает нужным прибегать к посредству толмача. Зачем правоверному поганить себя произношением слов на языке христиан, если в этом нет крайней надобности? Впрочем, этот остаток прошлого и между ними становится анахронизмом. Гораздо чаще политикуют в этом отношении, в надежде узнать что-нибудь из откровенной беседы между собою русских.
– Русский юнкер – человек образованный, учившийся в школе; он приготовлен быть офицером, поэтому ему и дают офицера, – ответил я Баргишу на его вопрос и добавил, – а чеченец-юнкер ничего не знает, какой из него может быть офицер?
Баргиш явно не удовлетворился моим ответом, но счел за лучшее замолчать. Он подумал, может быть: «напрасно я заговорил с юношей о таком важном деле».
У дверей между тем число любопытных становилось все больше. Было несколько человек средних лет, но большинство состояло из людей молодых. Среди взрослых виднелись и мальчуганы лет 10-12, с длинными кинжалами или пистолетами за поясом. Кроме двух-трех, одетых щегольски, вся компания выглядела довольно растрепанною. Безобразная папашка на голове, до невероятности дырявый бешмет, оборванные чувяки на ногах и грязное подобие нижнего белья не слишком гармонировали с выразительными и бойкими лицами чеченцев. Кто посолиднее, сосали маленькие трубочки, набитые махоркой, у других красовались в зубах свернутые на подобие папиросы обрывки кукурузных листьев. Между молодежью виднелись настоящие красавцы. Один из них мне особенно врезался в память: продолговатое лицо, крупные и правильные черты, большой прямой нос, чуть загнутый книзу, тонкие губы и большие глаза, обрамленные длинными ресницами – все напоминало в нем тип кавказца, каким мы привыкли видеть его на наших картинках и каким он запечатлелся в воображении европейца. А стройный стан и тонкая талия, охваченная узеньким ремешком, и эта натуральная красота всех движений, эта быстрота и легкость сами собою говорили о джигитских качествах молодого человека.
II.
Когда мы напились чаю и были убраны стаканы, сыновья старшины кинулись из сакли и внесли таз, кувшин из красной меди и домашнего изделия мыло темно-мраморного цвета. Я первый должен был совершить операцию умывания рук, за мною старший старик, затем следующий и т. д. Грязное полотенце для утирания переходило из рук в руки тем же порядком. И здесь опять обычай, с которым буквально сталкиваешься на каждом шагу, как только попадешь в среду чеченцев. Если первый откажется умыть руки (русские составляют исключение), или, что еще комичнее – умоет, но полотенцу для утирания предпочтет свой грязный платок или полу бешмета, то остальные, и не имеющие платков, и не желающие пачкать бешметы, все-таки не должны дотрагиваться до заветной тряпицы. Они так и остаются с мокрыми руками, пока вода не испарится сама. По этому случаю существует даже странное убеждение, что воздух лучше вытирает, чем полотенце.
Подали закуску, состоявшую из кукурузных блинов с тонким пластом сыру в средине. Наш обед заменяется у чеченцев ужином. Днем только кое-что перекусывают, к вечеру же затопляют камины и варят что-нибудь горячее. Баран, который режется хозяином для именитых гостей, подается всегда в это же время. Оттого, если заехать к чеченцу после ужина, от которого обыкновенно ничего не остается, не исключая и хлеба, то можно пробыть целые сутки полуголодным, в ожидании той блаженной минуты, когда на огромном деревянном подносе, формы мелкой тарелки, подадут целого барана, лишенного только (кроме внутренностей) головы и груди. Эти почетные части подаются большею частью особо, и если старший в затрапезной компании не заблагорассудит их испробовать, то они оставляются до следующего утра.
Ели сначала молча, медленно и солидно, будто в то же время и думу думали. Старшина то и дело любезно подкладывал мне и переводчику лучшие куски. Стоявшие у дверей смотрели нам прямо в глаза, картинно опустив руки на оружие.
– Как это русский звать? – не вытерпел, наконец, болтливый Джамалдин и указал на блины.
Я сказал. Некоторые тихо повторили.
– А это? а это? – спрашивал он дальше, указывая по очереди на кувшин, полотенце, зеркало и пр. – А твой скажи: румра иевлак, кузыа и проч., – учил он меня чеченским названиям тех же вещей, когда узнал от меня русские. Слова с гортанными звуками я произносил неправильно. Чеченцы тихо смеялись.
– А что, твой деньга много есть, а арак не тащит. Твой арак давай! – балясничал старик в том же роде.
Как только поели, тот же поднос с блинами перенесли в противоположный угол, к дверям, где его тотчас же окружили молодые люди и, присев на корточки, принялись уписывать остатки. Тем временем нам подали все принадлежности умыванья, в которых чувствовалась настоятельная необходимость: на руках у всех лежали целые пласты остывшего сала. Ели, разумеется, без всяких вспомогательных орудий. Началось полоскание ртов с различными отхаркиваниями. Ибрагим и тут отличился, как всегда. Он дольше всех полоскался, красиво отплевывался, фыркал и несколько раз пускал по направлению к камину тонкие струйки набранной в рот воды – важничал.
В сакле, однако, стало нестерпимо душно от множества людей и своеобразного чеченского запаха. Меня потянуло на двор освежиться, но я все-таки досидел до окончания трапезы в противоположном углу. Чеченское приличие требует непременно оставаться на своем месте, пока не поедят все. Но всему бывает конец. Когда и последние остатки выскребли из подноса, все стали подниматься и выходить понемногу. Я, разумеется, поспешил вырваться из духоты и поместился в тени пред саклей. Здесь было хорошо. Кругом чисто; легкий ветерок и освежает, и успокаивает.
Шагах в десяти от меня сидели две хозяйские дочери и сучили нитки. С моего приезда они несколько раз украдкой любопытно заглядывали в саклю, но я не обратил тогда на них внимания. Теперь представлялся случай рассмотреть их поближе. Старшая, на вид лет семнадцати, была в длинной желтой рубахе, без пояса, в широких красных шароварах и маленьких сафьяновых туфлях с высокими каблуками на турецкий манер; на голову была накинута легкая шаль, не связанная концами. Из любопытства она повернула голову в мою сторону, и я увидел глубокие черные глаза с длинными, длинными ресницами и густыми бровями, лицо чрезвычайно нежного и смуглого цвета, довольно большой тонкий нос, средней величины рот, тонкие розовые губы и слегка выдавшийся подбородок. В общем, лицо было очень красиво и дышало жизнью и страстью; однако, любуясь им, я почему-то вспомнил тех безобразных старух, которых встречаешь в Чечне очень много и которые удивительно похожи на ведьм наших народных картинок. Младшая, лет двенадцати, была только в одной длинной коричневой рубахе; ноги были босы, стриженная голова с оставленною надо лбом тонкою полосой волос, вершка в два длины, оставалась ничем не покрытой, руки были загорелые и загрубелые. Круглое, несколько плоское лицо девочки, с мелкими невыразительными чертами, нисколько не напоминало красивого профиля ее сестры. Видно было, что сестры от разных матерей.
Операцию сучения ниток сестры производили чрезвычайно примитивно. Две не сученые нитки, длиной аршина в два, складывались вместе; один конец прикрепляли к ноге и другим сучили до нужной степени; затем нитку протирали лоскутом материи и откладывали в сторону. Также скручивали другую, третью и т. д. Этот первобытный способ довольно общеупотребителен, хотя чеченки хорошо знакомы и с другим способом скручиванья ниток, при помощи веретена.
Сидя на стульчике и дружески перекидываясь русскими и чеченскими словами с окружавшею меня молодежью, я как-то вынул кожаный портсигар и открыл его. Вещица видимо заинтересовала красавицу. Я это заметил и протянул руку в ее сторону. Девушка легко встала, взяла портсигар в руки и с наивным удивлением начала его рассматривать. Более минуты она перевертывала его, открывала и проводила тонкими пальцами рук по красивым швам. Очень может быть что в сердце ее в это время смутно зашевелилась зависть к русской женщине, дошедшей, как она должна была думать, до такого искусства в вышивании. Ей, разумеется, и в голову не приходило, что в ее руках вещица, сработанная на машине. Затем красавица любопытно взглянула мне в лицо и быстро возвратила вещь назад.
Замеченная мною девушка по лицу и стану не из распространенного типа в Чечне. Гораздо чаще встречается другой разряд женских лиц. Кругловатое смуглое лицо, здорового лоснящегося цвета, с сладострастно округленными чертами, небольшой мясистый нос, плоский лоб, обыкновенно на половину покрытый обрезанной прядью волос, черные глаза с поволокой, без выражения, большой рот и остроугольный подбородок, вот черты такого лица. Женщина или девушка с таким лицом довольно высока ростом и не особенно стройна, вроде наших купеческих дочек. В общем, такая чеченка производит довольно приятное впечатление. Наивною улыбкой и детским, чрезвычайно музыкальным, лепетом она напоминает о своей умственной простоте и склонности к послушанию; за то ее румянец во всю щеку и полный, округленный стан, ее томный взгляд и роскошные черные волосы, раскинутые скобками по сторонам лба, ясно говорят о расположении к сладострастию и неге.
Фантазия наших поэтов тридцатых и сороковых годов наделила чеченку разными идеальными качествами: чувствительностью, самоотвержением, романтическою страстностью и пр., которых в действительности и в помине нет. Правда, нельзя отказать чеченской женщине в известной степени силы воли и энергии. Здешние старожилы помнят много эпизодов из прошлого, когда чеченка, если не выходила драться с врагами, то очень смело и очень коварно защищалась в минуту опасности в собственной сакле. Кровь джигитов течет и в ей жилах. Но это случалось в исключительные моменты ее жизни; при обыденной же обстановке она вовсе не такова. Природная энергия до такой степени парализована в ней всем складом народной жизни этого полудикого и к тому же мусульманского племени; она так подавлена и невежеством, и традиционными понятиями о ничтожестве ее роли в семействе и даже вообще на земле, что, по правде сказать, и не может блистать какими-либо доблестями ума и сердца. Чеченка до замужества – это простая девушка, живущая чисто растительною жизнью. Она хорошо ест, весело болтает, еще веселей смеется, любит потанцевать, но и мастерица на все тяжелые работы, не капризна и не прихотлива, а безусловная исполнительница воли матери. Она больше всех работница в доме и больше всех пассивное лицо в семействе, но это нисколько не мешает ей весело смотреть на весь Божий мир. Любовь к цветным тряпкам, к побрякушкам, украшающим эти тряпки, склонность к скромному жеманству пред мужскою молодежью, склонность к сплетням и пересудам от нечего делать – вот почти весь ее внутренней мир. С летами такая девушка становится страстною по физической потребности. Закулисные тайны брачной жизни не выходят у нее из головы, составляя нескончаемую тему интимных разговоров с опытными подругами. Сделавшись женой, чеченка на первых порах глупеет от новой жизни, потом понемногу привыкает к своему положению работницы, рабыни и любовницы. Верность такой жены обусловливается, конечно, не нравственной чистотой, а трусостью пред общественным мнением и мщением своего повелителя, которому недолго и без носа ее оставить, на что он имеет право, по обычаю. Очень часто случается, впрочем, и более трагическая расправа за неверность, хотя презрение общества и недовольство чеченца-мужа не такого рода безделицы, чтобы их легко было перенести. Но и у замужней женщины-чеченки бывает благодатная пора в жизни. Прожив с мужем лет 12-15, она уже перестает быть пассивным лицом в доме, а становится более или менее самостоятельною хозяйкой. Муж в некоторых случаях не прочь и посоветоваться с нею; подрастающие дети к ней почтительны и ей послушны. Она уже не находится под руководством какой-нибудь желчной старухи-свекрови, но сама размышляет, заботится. Да и работа ее не утомляет, а удовлетворяет только вкоренившейся привычке вечно что-нибудь делать для увеличения домашнего достатка. И славно бы так дожить свой век, «но не то тебе пало на долю». Увлеченная мелочными заботами по хозяйству, она постепенно делается грязнее, неряшливее. Печать страстности на лице понемногу заменяется печатью вседневной хлопотливости и хозяйственной думы. На теле следы утомления, в голове мысли о муках ада и очень близком светопреставлении; холодные сухие губы все чаще шепчут слова молитвы.
Все это в глазах чеченца вовсе не придает привлекательности его подруге. Неблагодарный муж, больше почитатель женской красоты, чем женского ума, к которому он, во всяком случае, относится очень скептически, затевает новую свадьбу и приводит в дом вторую жену. Между женщинами начинается глухая борьба (открыто старшая по-прежнему господствует), результатом которой бывает то, что получившая отставку становится молчаливее, грязнее, еще усерднее начинает доить коров и бить масло, еще чаще твердить молитвы и ругать молодежь. А на высохшем и пожелтевшем лице ее появляется злобное выражение…
Не все чеченки переживают намеченные переходные ступени. Некоторым вовсе не случается сделаться полновластными хозяйками, так как жены вводятся в дом чрезвычайно скоро одна за другою. Особенно плохо приходится иногда женам состоятельных чеченцев, имеющих по две, про три и более подруг жизни; эти чеченцы часто из самодурства прогоняют от себя жен, проживших с ними лет по 6-8, и последним после того остается однообразное и скучное прозябание. Что касается старух-матерей, то они, вообще говоря, не могут пожаловаться на отсутствие заботливости о них со стороны детей. Дочери преимущественно им угождают, и вовсе не по любви, а по требованию обычая. Везде господство обычая, являющегося в частных случаях то нелепым, то разумным, обычая деспота, сковывающего всякие, даже мельчайшие проявления индивидуализма.
– Отдохнуть не хочешь ли с дороги? – спросил меня подошедший старшина. – В сакле теперь никого нет, а окошечко я сейчас закрою, чтобы тебя мухи не беспокоили.
Говоря это, он добродушно-суетливо начал сдвигать две толстые необделанные дощечки, заменявшие наши ставни.
Я отказался, а самого старика упросил прилечь и выспаться, если он к этому привык. Поручив меня заботливости своих сыновей, старшина ушел в другую саклю. Ко мне между тем подсел переводчик и начал рассказывать, как он распорядился относительно занятий следующего дня.
– А чтобы лучше указывали местность, прибавил он, – я велел быть с нами старшине, его помощнику, трем почетным старикам и двум-трем из молодых людей, для услуг в случае надобности.
– С какой же стати так много народу? – заметил я. – Сколько раз я говорил тебе, Ибрагим, чтобы как можно меньше беспокоить народ? Ну, старшина или помощник, два знающих местность старика – и довольно.
– Да они сами этого хотят, так зачем же меньше брать, – возразил он с неудовольствием.
В словах переводчика была отчасти правда. Почти ничего не делая и вечно интересуясь знать все и вся в распоряжениях начальства, чеченцы готовы по поводу самого ничтожного обстоятельства сесть на лошадей и целым аулом сопровождать вас. Лежанье и болтовня прискучили, своей надобности съездить куда-нибудь нет, а неугомонная кровь требует развлечения, и вот тут то приезд какого-нибудь чиновника совершенно кстати. Уж наверное представится случай покрасоваться на застоявшемся коне, пошуметь, поспорить, блеснуть своими диалектическими способностями, а может быть и поджигитовать , пострелять в чью-нибудь убогонькую папашку, изредка и песню прокричать хором. Но чеченец большой политик и с тонкостью различает наезжающих к нему гостей. Дешевые овации устраиваются только любителям их, расположенным корчить из себя влиятельных лиц. Ко мне же это не относилось. Цель моих поездок была известна по всему округу и старшинам сообщалась только для формы. Сам я тоже давно им пригляделся и, по правде сказать, известен был им за чиновника не крупного ранга. Поэтому я уверен, что десяток проводников садились на коней лишь по прихоти переводчика, которому нравилась пышность и картинность подобной кавалькады.
– Ля–ильля–иллялях! (Нет Бога, кроме Бога), – медленно и нараспев произнес Ибрагим, после небольшого молчания проводя обеими руками по лицу ото лба до кончика бороды.
– Время намаз сделать (совершить молитву), – прибавил он про себя. Эй–кант! (молодые люди), принесите воды, – обратился он к стоявшим около нас молодым чеченцам. Один из них кинулся за принадлежностями омовения, другой приготовился стягивать с толмача чувяки и ногавицы, третий принес из сакли ковер и раскинул его на чистом месте. После длинного и церемонного омовения рук, ног и лица, Ибрагим стал на ковер, крепче надвинул папаху, опустил вниз руки и начал молиться вслух, поминутно меняя тон голоса, распевая то тихо, то громко, то страстно и благоговейно, то с какою-то намеренною усталостью, с гримасой муки на лице; будто едва вырывая из гортани хриплые звуки. Неприятно смотреть на подобного молельщика.
Все чеченцы строго исполняют обряды омовения и молитвы, как, впрочем, и остальные обряды. Очень редкие из молодежи позволяют себе на стороне вольнодумничать, соединяя двукратное моление в одно попространнее. Но обрядовою стороной и кончается в большинстве случаев религиозность чеченцев. Думать, что все они религиозные фанатики, большая ошибка. Этим любят иногда щегольнуть, прикрыть свои грешки, в особенности в преступлениях против русских. Отчего, например, не заявить, что убийство христианина совершено для спасения души, что чем больше накопится таких преступлений, тем скорее угодишь в рай Магомета?
Но религиозных, в строгом смысле слова, очень мало, хотя выдаются и настоящие фанатики. Мне случалось видеть чеченцев, молившихся часа по полтора каждый раз, следовательно, семь с половиной часов в сутки. Эти молились так, что возбуждали жалость к себе. Каждое слово молитвы произносилось с глубоким чувством и соответствующими телодвижениями и поклонами. Богомолец приходил, наконец, в экстаз. Пот с него лил градом, дыхание становилось редким и тяжелым, взгляд уходил внутрь, а голос звучал безотчетным блаженством . Но, повторяю, большинство редко знает более двух-трех обязательных молитв и молится по привычке, по обычаю, а нередко только из боязни общественного презрения. К числу последних принадлежат те, кому удалось хватить несколько глотков воздуха чужой жизни. На стороне они не прочь и поманкировать своими обязанностями перед Богом: то омовения совершить некогда, то настроить себя на религиозный тон нельзя, и пр. Но среди своих и при случае они усердствуют безгранично.
III.
Итак – переводчик молится. Тем временем познакомимся, хотя поверхностно, с его биографией.
Ибрагим Джугуртиев принадлежит к довольно распространенному типу чеченцев. Большинство их в настоящее время занимает самые разнообразные служебные должности, от видного начальника до простого переводчика или милиционера и поглощает знатную часть суммы, расходуемой на администрацию народа. Основные черты этого типа таятся в зародыше во всей чеченской народности; нет чеченца, которому бы они были безусловно чужды. Личности же, подобные Ибрагиму, являются полнейшим и рельефнейшим их выражением и, очень вероятно, что получили эту полноту в минувшую беспокойную эпоху.
Ибрагим красив, солиден и ловко сидит на коне! Правильное, с крупными чертами, лицо его покрыто какою-то маской, за которою нет никакой возможности проникнуть в его мысли или чувства. Он будет обманывать вас или намеренно говорить вам правду, или с нетерпением выпытывать у вас что-нибудь всегда с одним и тем же выражением в лице. Говорит он по-русски бойко, красно и несколько напыщенно. В интонации его голоса всегда много видимого чувства и какого-то драматического огня, нисколько, впрочем, не сердечного. Это ловкий оратор на какие угодно темы и за, и против, манера говорить торжественно и драматично вытекает, должно быть, из самого характера чеченского языка, бедного словами вообще и богатого вариациями одних и тех же слов. Ходит он мерно и величаво, глядит холодно и одевается вполне безукоризненно. За то смех его иногда, действительно, до того добродушный, звучит таким детским весельем, что в такую минуту можно почувствовать к нему живую симпатию. Чеченцы смеются вообще хорошо и много. Малейший намек на остроту, чуть оригинальная выходка, иногда одно намерение кого-нибудь посмешить остальных уже достаточны, чтобы заставить этих полудиких сынов природы хохотать до упаду. От меткой остроты не унимаются в течение нескольких часов, и старики обыкновенно заливаются даже более молодежи. В этом они удивительно походят на детей.
Прошлое Ибрагима я узнал в часы монотонных переездов из одного аула в другой. С русским он любит поговорить о себе и не упускает при этом случая хвастнуть ловко придуманными подвигами или подвигами других, перенесенными на себя. Он бы, разумеется, не стал мне рассказывать, если бы угадывал, что его прошлое меня вовсе не очаровывает, он бы не фантазировал, если бы хотя бы на минуту допустил, что я могу отличить ложь от истины. Но такова сила обособленного умственного склада, исключительного понимания хорошего и дурного, что даже такой умный малый, как мой толмач, несмотря на знакомство с русскими, был вполне уверен, что своим прошлым возвышается в моих глазах; а убеждение, что простодушный урус, по своей тупости, примет какую угодно ложь за истину, давало ему смелость до роскоши развивать свои вымыслы. Нужно долго пожить между чеченцами, чтобы узнать, какого они низкого мнения и о наших способностях, и о наших нравственных качествах. Они глубоко убеждены, что мы глупы и простодушны. Много ясного для них как день, мы, по их мнению, вовсе не в состоянии понять. Надуть нас решительно ничего не стоит. В частной и общественной жизни мы все делаем навыворот, наши суждения о людях всегда ошибочны, щедроты нашего начальства всегда сыплются на тех, кто их менее всего заслуживает…
Интересно, что русских они еще делят на настоящих и не настоящих, к которым относят офицеров и чиновников не русского происхождения. Настоящий русский – в этом они сильно убеждены – человек в высшей степени добрый, снисходительный, прямодушный и справедливый; настоящий русский никого никогда не обижает, а напротив, всем покровительствует; он всегда богат и живет роскошно, не жалеет копейки; за услуги платит щедро и зла никогда не помнит. И многое произошло бы на Кавказе не так, если бы побольше поселили этих настоящих русских, думает чеченец, но пача (Царь) ими дорожит и не отпускает их от себя. В этом представлении так много идеализации, что трудно допустить, чтобы оно образовалось путем действительного знакомства с подобными русскими, хотя очень может быть, что некоторые краски заимствованы из жизни тех баричей, что во время оно появлялись в рядах Кавказской армии. Оно является скорее естественным для недавно покоренного народа протестом против водворившейся в крае власти, органами которой пока по преимуществу являются чиновники из уроженцев кавказского края.
Вот что я узнал о прошлом Ибрагима Джугуртиева. Во время войны он принадлежал к обеим враждовавшим сторонам. И той, и другой он оказывал весьма важные услуги, у той и другой то приобретал доверие, то преследовался как изменник. Не раз ему грозили и русская виселица, и Шамилевское «башка долой», но он всегда ловко увертывался от наказания, чтобы снова заслужить доверие, набить карманы нашими деньгами и снова изменить. Много их было тогда – рыболовов в мутной воде. Проделки их знали, но они были незаменимы и их терпели. Для этих людей, служивших только личной корысти, было решительно все равно, какой бы ни оказался исход войны; им нужно было только, чтобы война продолжалась. В критическую минуту Ибрагим без зазрения совести шел на одноверцев, отстаивая интересы русских, а на другой день пускал пули в бывших друзей. Закаленность его натуры удивительная; он мог по целым суткам не слезать с коня, по целым неделям довольствоваться сухим куском чурека. Бурка укрывала его от непогоды, конь уносил от преследования, балка служила местом отдыха. По характеру он смел, дерзок, нахален, хитер и изворотлив. Он никого не любит; в нем не возбудишь сожаления; но он умеет долго и сильно ненавидеть, а отомстить тогда, когда обидчик всего менее ожидает этого. Себя вообще он считает чрезвычайно умным и сметливым, поэтому смотрит на всех свысока и никогда ничему не удивляется. Если вы ему что-нибудь рассказываете, он всегда склонен вам не верить; если он задает вам какой-нибудь невинный вопрос, то уж наверное со скрытою целью; если что-нибудь сообщает по секрету, то для того, чтобы вызвать на откровенность, заставить проболтаться. Добро и зло для него вещи безразличные. Личные выгоды – критерий всех его поступков. У него только две страсти – к деньгам и тщеславию. За деньги он продаст себя, вынесет самое жестокое оскорбление, хотя и постарается отомстить за него, когда представится к тому случай. Скряжничество отчасти общая черта чеченцев, но в таких личностях оно дошло до крайних пределов. Имея тысячи, он плачется на бедность, всегда готов протянуть руку за ничтожной подачкой и склонен дрожать над копейкой. Каких-нибудь три-пять рублей в состоянии разжечь в нем кровожадные инстинкты. Тщеславие Ибрагима выражается желанием везде быть первым, корчить из себя влиятельного и всезнающего, давать наставления и советы, служить предметом разговоров, удивлять и выслушивать похвалы. Тонкий диалектик и интриган в душе, он, как прежде, так и теперь, действительно знает все, чем интересуется народ. Примешивая к этим знаниям собственные вымыслы и разъясняя все по своему усмотрению, он невольно заставляет себя слушать и гордится, если его словам дают веру, если к нему начинают обращаться за советами. Любовь чеченцев к политике вполне удовлетворяется этими господами. Замечу, что разговоры об общественных вопросах, о начальстве, о предполагаемых реформах, о разных политических слухах и пр. составляют страсть этого народа. Чеченца хоть хлебом не корми, только подавай ему новостей подобного рода. Старшие в аулах считают даже необходимым кое-что узнавать положительно.
Не все, разумеется, были так счастливы, как Джугуртиев, не все обладали нужною ловкостью и хитростью, чтобы каждую минуту увертываться от беды. И много же этих Джугуртиевых сложило свои буйные головушки под ударами шамилевских мюридов; попадались они и на русские веревки. Но так как эти герои своего времени не были народной аномалией, то большинство их благополучно пережило свои удалые подвиги и, угадав исход войны, отдалось в руки победителей.
– За кого же или за что именно ты дрался, Ибрагим? – спросил я его однажды. – У нас говорят, что вы отстаивали свою независимость, веру. Но в таком случае странно, что многие из вас служили то русским, то Шамилю.
В ответ он рассказал мне какую-то длинную и запутанную историю о кровниках. Кого-то убил его отец. Брат убитого начал преследовать сына и для этого подговорил нескольких однофамильцев подкараулить Ибрагима, когда он поедет по какой-то дороге. Но Джугуртиев был хитрее своего врага и счастливо миновал засаду. Тогда снова его начали выслеживать и довели до того, что он должен был ранить родственника Шамилевскаго наиба и чрез это попал в опалу. Единственным способом избавиться от смерти было бежать в русский отряд. Он так и сделал. Отрядный начальник, к которому он явился, как только приехал в укрепление, принял его довольно подозрительно, но это его нисколько не смутило. Он тотчас испросил себе аудиенцию и сообщил очень важную новость. А когда оказалось, что Ибрагим не солгал, то его продержали несколько времени под надзором, потом обласкали и приняли на русскую службу.
– Ну, а дальше? Как же ты опять очутился у Шамиля?
– Русским я служил верно и много хорошего для них сделал, – пустился он восхвалять себя. – Бывало, призовет меня Б.: «Ибрагим! ты должен этою же ночью узнать, куда такой-то наиб хочет завтра направить свои силы и как велик его отряд? На расходы вот тебе сто рублей серебра, а когда вернешься, получишь вдвое больше». Я вышел, сел на коня и через пять минут уже далеко от крепости. Встречаются немирные: «Ты кто такой?» – Чеченец. «Куда едешь?» – К наибу такому-то. «Зачем?» – Нужно ему передать очень важную новость. «А-а! В чем же дело?» – Всего не могу сказать, одному наибу это должно быть известно, а вы знайте только, что Б. хочет завтра раньше солнечного восхода, когда еще правоверные не совершат утреннего намаза (молитвы), направить два батальона в аул К. и разорить его. – «А джалле! (собака). Покажись он только! Уж не приснилось ли ему, что у нас пороху мало или шашки притупились об их поганые головы, или кони все передохли? Покажись! От кого же ты это узнал? – Да от нашего X. их офицера, что служит нам, получая от урусов жалованье и награды. Марша–алва! (прощайте), – и едешь дальше. Случалось, угадают, что из мирных, и тогда кинутся в погоню за тобою. Но лошадь у меня была такая, что во всей Чечне такой не сыскать. Только махнешь бывало пред нею плетью и она уже летит как по воздуху, не разбирая ни кустов, ни канав… Вдруг около самой головы прожужжит пуля – это значит чувствуют, что не догонять, так стреляют. Ответишь и сам выстрелом и скачешь дальше, а через несколько минут уже помахиваешь над головой папахой и дразнишь их, насмехаешься над ними. В полночь привозишь Б. все нужные сведения… А сколько раз я служил проводником, бывал лазутчиком, сколько раз сообщал такие секреты, которых ни от кого бы не узнали! Но случилось, что нечаянно навел батальон на немирных, укрывшихся в балке за лесом, – и все сразу забыли. Командир батальона даже расстрелять хотел, под арест посадил. Да я ловко удрал и явился к наибу П… Как же! Мне чин офицера следовало дать, а вместо того, убить захотели…

Pages: 1 2

Did you enjoy this post? Why not leave a comment below and continue the conversation, or subscribe to my feed and get articles like this delivered automatically to your feed reader.

Comments

Еще нет комментариев.

Извините, комментирование на данный момент закрыто.