Крупнов. Средневековая Ингушетия

На первый взгляд может показаться странным, что даже при временной вассальной зависимости горцев от феодальной Грузни в ранних ингушских склепах и могильниках отсутствуют грузинские средневековые монеты, которые тоже могли выполнять те же функции украшений.
Но надо помнить, что период наивысшего расцвета средневековой грузинской культуры и государственности – XI-XIII в. – одновременно является и временем прекращения чеканки серебряных монет, явлением, характерным для всей Передней Азии. По причинам, пока окончательно не выясненным, почти после столетнего перерыва чеканка серебряных монет в Грузии возобновилась только при царице Русудане в 1230 г.; медные монеты, чеканившиеся в предшествующий период в Грузии, были абсолютно бесформенные и вряд ли могли привлечь внимание горских красавиц как украшения. В монетах же как в денежных знаках горские общества, в том числе и Ингушетия, даже будучи подвассальными Грузии, потребности не испытывали.
Вот почему медных грузинских монет этого времени пока не найдено в горских обществах ни на северных, ни на южных склонах Главного Кавказского хребта.
Примерно с XVI–XVII вв. (со времени переселения горцев в предгорья и основания предгорных селений) ингуши-горцы и переселенцы начинают более активно вступать в меновые связи друг с другом, обменивая скот на зерно и прочие продукты. Особенно оживляются внешние связи с грузинами, осетинами, кабардинцами и другими, что довольно хорошо прослеживается по таким ингушским преданиям, как легенда о Соска-Солса, о Гази-мальчике, о Карцхале, о Джерахмате, и др. Вахушти Багратиони прямо говорит о своеобразной форме «обмена», существовавшего в XVIII в. между ингушами и кабардинцами: «А повинуются и платят дань соседним черкесам, дабы получать от них жизненные продукты, одежду и соль» . Развивающиеся внешние связи, в какой бы форме они ни проявлялись, служат базой для крепнущего и, наконец, установившегося регулярного обмена уже вне родовых общин ингушей, особенно заметного в период полного распада ингушской родовой организации, характеризующийся выделением мощных больших семей-фамилий и организацией территориальной общины.
Среди могильного инвентаря XVI–XVII вв. встречаются привозное красное сукно, хлопчатобумажные ткани, шелковые ткани, привозные украшения, редкие монеты и т.п. Весьма возможно, что некоторые типы серебряных украшений, сходные с дагестанскими, получались через посредство чеченцев, у которых они также встречаются, но получались в порядке того же обмена натурой, который теперь, по-видимому, начинает приобретать более постоянный характер, особенно между экономически мощными ингушскими фамилиями и верхушечными слоями соседних обществ.
Именно к этому времени и относятся свидетельства, содержащиеся в ингушском фольклоре, о связях верхов ингушских групп с кабардинскими феодалами и даже с грузинским царствующим домом. На связи Ингушетии с Грузией в период XV–XVIII вв. указывают грузинские надписи на стенах склепов и на кувшинах, находимых в полуподземных склепах «Магате», «Мохде» и др.
По ряду исторических данных известно, что в период позднего Средневековья даже «иранские и турецкие товары привозились через Грузию и попадали к народам Северного Кавказа» . Эти свидетельства подтверждаются и данными археологии. В надземных склепах горной Ингушетии изредка встречаются прекрасные образцы иранских шелковых тканей XV-XVI вв. и куски закавказской шемахинской шелковой пряжи. Такие ткани были найдены в склепе у с. Хамхи экспедицией ГИМ в 1939 г.
В связи с этим необходимо хотя бы кратко осветить вопрос о путях сообщений, проходивших через Ингушетию в далеком и недавнем прошлом. Несмотря на то, что письменные источники и архивные данные об Ингушетии рисуют картину острого бездорожья края, нельзя считать, что этот район, прилегающий к древнейшему Дарьяльскому проходу, ставшему позднее Военно-Грузинской дорогой, являлся абсолютно замкнутым, обреченным на изоляцию. В свете археологических фактов кроме Дарьяльского прохода одним из основных путей, проходивших через Ингушетию и сохранивших свое значение до современности, является ущелье, по которому с юга на север протекает р. Асса. Менее значительным является путь по ущелью р. Армхи, соединяющий через Цейламский перевал Военно-Грузинскую дорогу с Ассинским ущельем (Джераховское ущелье).
Ингушскую территорию с Грузией соединяли и многие другие трудные перевалы .
Работами Северокавказской археологической экспедиции Академии наук СССР и Государственного Исторического музея в прошлые годы установлена исключительная насыщенность Ассинского ущелья разнотипными и разновременными памятниками древности, начиная от эпохи бронзы и кончая XIX в. Выясняется, что Ассинское ущелье является древнейшим путем, через который осуществлялись связи местного населения горных и плоскостных районов.
Владение выходом из ущелья имело не только большое экономическое, но и стратегическое значение. Кто обладал входом в ущелье, тот и был хозяином района.
Существовал и другой путь по ущелью р. Армхи, судя по памятникам материальной культуры и народному эпосу, также весьма древний. По этим основным магистралям и осуществлялось некогда миграционное движение ингушей с гор в предгорья и на плоскость. Этими путями пользовались и московские дипломатические посольства, направлявшиеся в XVII в. в Грузию . Этими же дорогами осуществлялось общение ингушских племен со своими ближайшими соседями и позднее. И, конечно, не случайностью нужно объяснить, что в конце XIX в. один из вариантов постройки кавказской перевальной железной дороги предполагалось осуществить именно по Ассинскому ущелью.
Очевидно, этот путь играл немаловажную роль в истории ингушей как почти единственный путь, соединяющий отдельные районы края. Ассинское ущелье, особенно в древности, не было такой удобной дорогой, которая обеспечивала бы постоянную и оживленную связь всего населения плоскости с Закавказьем и Восточным Кавказом; тем не менее, оно нередко являлось значительным, если не «торговым путем», каким оно кажется Н.Ф. Яковлеву, то во всяком случае весьма значимым для сношений и взаимосвязей с соседями.
Отмеченные выше нумизматические находки, сделанные в этом районе, и другие факты свидетельствуют в пользу признания определенной роли, которую этот путь играл в древности . Конечно, Ассинское ущелье не имело того значения для народов, населяющих южные и северные склоны Кавказского хребта, какое имели древнейшие пути, проходившие через Дарьяльское ущелье (Военно-Грузинская дорога) и через Мамисонский перевал (Военно-Осетинская дорога), тем не менее, для местной истории оно имело первостепенное значение. По мнению ряда исследователей, опирающихся на древние грузинские летописи, Ассинское ущелье и является той «Панчуа-Дзурдзукской дверью» или «дорогой», которая издавна соединяла горцев Северного Кавказа с районами Грузии . Историческая обстановка, сложившаяся в эпоху раннего Средневековья, не способствовала повышению роли этих путей так, как, скажем, перевальных путей Центрального и Западного Кавказа, через которые осуществлялись сношения Византии с Хазарской державой. Общение же народов Северного Кавказа с населением Восточного Закавказья происходило по самому удобному Дербентскому или Каспийскому проходу. Роль же довольно глухого и труднодоступного Ассинского ущелья ограничивалась более узкими рамками краевого масштаба. Основная причина кроется в чисто топографических особенностях этого пути. Среднее течение р. Ассы приблизительно до с. Пуй можно считать удовлетворительной дорогой, но дальше путь пролегал по лесному массиву, крутым склонам и обрывам . Выше уже приводились свидетельства кахетинского царя Теймураза I о состоянии открытой им дороги через территорию ингушей. Очевидно, общение местного населения по этой дороге, через перевалы (как это наблюдается еще и сейчас) имело довольно ограниченный, местный и сугубо сезонный характер, но в периоды военных столкновений она оставалась основной магистралью, связывающей ингушей с Кахетией и вообще с Закавказьем.
Мы вправе ожидать открытия каких-либо убедительных следов движения ингушей по другому широко известному в древности пути, пролегавшему рядом с Ингушетией, – по Дарьяльскому проходу. Но связь именно этого пути с территорией, занимаемой ингушами, прослеживается слабее, хотя и она документируется. Можно думать, что тяжеловесные архитектурные украшения храма «Тхаба-Ерды» (резной карниз, фасадная скульптура и пр.), являясь плотью от плоти грузинского церковного зодчества XII в., были доставлены в Ассинское ущелье именно этим путем.
Пожалуй, здесь уместно будет подчеркнуть давнее и постоянное стратегическое значение этого пути, по справедливости оцененное К. Марксом в таких словах: «Единственная военная дорога, заслуживающая это название, вьется от Моздока к Тифлису, проходя через теснины Дарьяльского ущелья; она защищена непрерывной цепью укреплений, но подвергается с обеих сторон беспрестанным нападениям кавказских племен» .
К сожалению, проследить более подробно органическую связь ингушей с этим древнейшим кавказским проходом не представляется возможным. Этого вопроса не освещает даже ингушский эпос. Известно только, что долгое время контроль за этим проходом находился в руках алан-осетин, недаром он и в древности назывался «Аланским проходом». В более поздних источниках упоминалось о том, что наравне с осетинами плату за проезд по этому пути взимали и ингуши.
Развитие ингушского народа в течение столетий протекало в не особенно благоприятных условиях, в значительной изоляции от основных древних торговых путей Кавказа (Аланский проход, Дербентский проход, путь по Тереку из Кабарды к Каспию). В какой-то степени и этим объясняются некоторый консерватизм и сохранение до позднего времени архаических черт в труде и быту ингушей, как и пережитков патриархально-родового уклада, с трансформацией которого мы дальше познакомимся.
Глава шестая
РАЗВИТИЕ ИНГУШСКОГО РОДА И СИСТЕМА ЗЕМЛЕПОЛЬЗОВАНИЯ
Пытаясь восстановить сущность средневековых общественных отношении у ингушей, мы не должны забывать того, что исторические справки из письменных источников знакомят нас не с исходными моментами истории изучаемого общества, а с общественным укладом, наблюдаемым у ингушей в сравнительно позднее время (XVIII – начало XIX в.). Судить об общественных отношениях более раннего периода мы можем частично по памятникам материальной культуры, а главным образом по фольклору, народному эпосу и адатам.
Такой обычай, как «барч», т.е. обязательное дарение дядей по матери оседланного коня племяннику, достигшему совершеннолетия (бытовавший до последнего времени у ингушей), свидетельствует о глубокой давности его происхождения. Ингушам была присуща та система особо близких взаимоотношений между дядьями по материнской линии и племянниками, называемая в этнографии «авункулатом», согласно которой дядя является первым опекуном племянника, а последний – непременным помощником своего дяди во всех его начинаниях . По адату ингушей, племянник имел право безнаказанно выкрасть коня у дяди в случае отказа последнего в подарке. Выход замуж или женитьба племянников тоже происходили с разрешения дяди по матери. Можно полагать, что узаконены эти обычаи были еще со времени матриархата. Очевидно, от этого же времени сохранился и другой обычай ингушей: впервые новорожденного укладывают в люльку не кто иные, как родственники со стороны матери.
Известно, что кровомстителями у многих народов обычно выступают родственники по отцовской линии, иногда до четвертого поколения. У ингушей же, даже в отличие от чеченцев, в кровной мести активное участие принимают дядя и племянник по материнской линии .
Одним из важных признаков материнского рода является запрещение браков внутри рода – экзогамия. У ингушей это запрещение освящено адатом, и хотя продолжает существовать в патрилокальном роде, но свое происхождение ведет с очень отдаленной эпохи истории ингушской родовой организации, т. е. еще со времен существования материнского рода. На это указывает запрет жениться на очень далеких родственниках со стороны матери. У ингушей наряду со счетом родни по отцу ведется счет и по матери, т. е. по роду дедушки с материнской стороны, причем родственники со стороны матери пользуются особым вниманием; о них ингуши говорят: «Родственники по матери чувствительнее родственников по отцу» .
Эти пережиточные родовые явления, сохранившиеся у ингушей, доводят нас до самых истоков родовой организации, до классического матрилокального рода. Больше того, по наблюдениям А.М. Золотарева, у ингушей хоть и в пережиточной форме, но сохранился один из важнейших признаков первоначальной родовой организации – дуализм, т.е. разделение родовой общины на две основные половины. А это есть реликт очень архаического дуального деления . Будучи в составе Северокавказской археологической экспедиции в Ингушетии в 1938 г., А.М. Золотарев, пользуясь содействием директора Ингушского музея Мурата Куркиева, сумел собрать интересный материал по этой важной теме. Оказывается, в пережиточной форме у ингушей сохранились явные древнейшие признаки рода – разделение родовой общины на две половины. К сожалению, из опубликованной после смерти автора книги эти ценные данные оказались изъятыми .
Более широкое освещение этой поры ингушских общественных отношений мы дать не можем, но и этот материал позволяет полагать, что ингуши некогда прошли эту изначальную стадию родовой организации, стадию материнского рода. На вопрос, где и особенно когда, трудно дать удовлетворительный ответ. Но если мы предполагаем глубоко автохтонное развитие ингушского общества, то нужно думать, что стадию матрилокального рода ингуши, как и близкородственные им чеченцы, пережили где-то тут же, в центральном районе Кавказа, одновременно с другими так называемыми «яфетическими» родовыми группами пшавов, тушин, хевсур и других родственных им народов, представителей кавказской языковой семьи.
О существовании у чечено-ингушских племен крупных родов и фамилий было известно давно, начиная с конца XVIII в., по наблюдениям акад. Гюльденштедта, Клапрота, Рейнегсса, Потоцкого и других авторов. Возникшая в XIX в. обширная кавказоведческая литература содержит немало сведений о родовой организации кавказских горцев, в том числе и ингушей. В 1872 г. чеченец по национальности Уммалат Лаудаев опубликовал работу «Чеченское племя» , в которой дал довольно полное описание родовых общин у чеченцев и ингушей.
Но только М.М. Ковалевский в известной своей работе «Закон и обычай на Кавказе» на основе огромного сравнительного материала впервые дал научное определение всем особенностям родового быта кавказских горцев, включая и ингушей .
Родовое устройство чеченцев и ингушей, как и других кавказских горцев, и поныне привлекает внимание исследователей; с разным багажом знаний конкретного материала и с различной методологической и научной подготовкой они пытались осветить эту важную проблему. В результате мы имеем множество самых различных и порою противоречивых утверждений по основным вопросам общественного строя .
В последнее же время стали появляться бездоказательные заявления, полностью отрицающие существование родовой организации у народов Кавказа в недалеком прошлом. В недавно вышедшем VIII томе «Известий Чечено-Ингушского научно-исследовательского института» на с. 240 так и сказано: «Никакого рода как такового… у чеченцев (или вообще на Кавказе) не было не только в XIX, но даже и в XV веке» (!) . Причем это утверждение сопровождается произвольными рассуждениями, сводящими к нулю все значение работ по исследованию рода М.М. Ковалевского, которыми вправе гордиться отечественная историческая наука.
Все это происходит оттого, что под родом понимается только материнский род и не признается патриархальный, особенно в стадии его разложения. Вряд ли можно такое толкование признать марксистским взглядом на развитие родовой организации. Ведь этим самым снимается вопрос о ее генезисе, а в самой трактовке этого вопроса игнорируется основное указание В.И. Ленина «не забывать основной исторической связи, смотреть на каждый вопрос с точки зрения того, как известное явление в истории возникло, какие главные этапы в своем развитии это явление проходило, и с точки зрения этого его развития смотреть, чем данная вещь стала теперь» .
Но вернемся к своей теме. Учитывая архаичность пережиточных форм, сохранившихся в ингушском обществе до сравнительно позднего времени, целесообразно воспользоваться имеющимися данными и проследить весь процесс стадиального роста и развития ингушской родовой общины.
Род у чеченцев и ингушей называется «тайпа» (чеченский) – «тейпа» (ингушский) . Встречающееся в литературе название чеченского рода «тохумом» (кумыкское «тохум» – род) распространено только у плоскостных чеченцев, и ингушам оно неизвестно. По утверждению ингушей, все члены тейпы – родственники, братья («йиши» – «воша»), образующие братства («вошала»). По существу это и есть первобытная родовая организация. «Все, кто находится вне «тейпы», – чужие, не родственники для тех лиц, которые входят в состав тайпы. Между двумя тайпами нет ничего общего, связующего, кроме разве общности языка, соседских отношений в племенной связи» .
В ранний период членов тейпы объединяли: 1) единство происхождения (нередко мнимое, поскольку позднее оно нарушалось случаями приема в род чужеродцев); 2) экзогамия; 3) кровная месть; 4) коллективная помощь; 5) коллективная собственность; 6) общеродовые кладбища. Во главе тейпы стоял старейшина, который пользовался большим уважением, был «начальником, судьею и первосвященником» . Такие родовые старейшины были некогда у пшавов, осетин , сванов и других кавказских горцев .
Некоторые ингушские тейпы насчитывали до сотни членов и больше (особенно многочисленными являлись тейпы Таргимхоевых, Кастоевых и Эгиевых). С умножением числа членов тейпы дробились на более мелкие группы, иногда переселявшиеся в другие места. В процессе сегментации родовых общин эти отпочковавшиеся от тейпы группы чеченцами назывались «гаары», или «неки», ингушами – «веки», или «вяры» . По представлениям ингушей, вяр или нека входит в тейпу как часть целого.
Именное название вяр получает по имени отделившегося члена тейпы. Так образуется новая ингушская фамилия, получающая имя своего основателя. По ингушским преданиям известно, например, что наиболее распространенная фамилия Мальсаговых (вяр одной из самых больших тейп – таргимхоевской тейпы) получила свое имя от основателя Мальсага. Известны случаи, когда отдельные вяры разрастались до размеров крупных тейп (как Мальсаговы) и, наоборот, некоторые тейпы в силу ряда причин прекращали свое существование. Ингуши не знают ни одной фамилии (вяра), которая бы насчитывала менее четырех колен с момента возникновения.
Конечно, в момент сегментации родовых общин и отпочкования от тейпы такой ингушский вяр представлял собой обычную большую семью или семейную общину. С тем, как протекал этот процесс выделения большой семьи у ингушей, мы сейчас и познакомимся.
Сохранившиеся глубокие пережитки, в том числе и признаки матриархата, позволяют предполагать, что ингушская родовая организация прошла основные этапы своего развития по установленной схеме Моргана Энгельса, где определенно подчеркивается роль кровнородственной связи в самом процессе образования рода.
За прошлое бытование такой семьи уверенно говорят данные кавказской этнографии , эпоса и фольклорный материал. В них сохранились четкие следы первых протестов против обычая вступать в брак с родной сестрой или братом и т. д. Осетинский же нартский эпос прямо подтверждает, что некогда братья и сестры могли состоять в браке. Самая популярная брачная пара в кавказском нартском эпосе – Урызмаг и Шатана были родными братом и сестрой .
Конечно, у истоков родовой организации кровное родство имело свое значение в оформлении рода. Очевидно, и ингушская родовая община в начальной стадии своего развития также покоилась на кровном родстве своих членов. Существенное здесь заключается в том, что на данной стадии развития рода как бы снималось противоречие между неупорядоченными брачными отношениями и производственной жизнью общества.
Это, конечно, не значит, что мы родовую организацию должны рассматривать как единый кровнородственный организм, основанный на абсолютной чистоте кровнородственных связей входивших в его состав отдельных групп. Все дело в том, что первоначально кровнородственный организм был одновременно и социально-экономическим организмом, соответствующим определенным ступеням развития производительных сил, дальнейшая эволюция которого шла не только по пути усложнения его как родственного коллектива, но главным образом на основе новых общественных связей, основанных на новой экономике, на развитии примитивного производства .
Коллективная собственность на средства производства, коллективный труд и равномерное распределение продуктов – вот существенные признаки ранней родовой организации. Сохранившееся у чеченцев предание (оно в равной мере может относиться и к ингушам) с некоторыми неточностями наглядно рисует картину хозяйственной жизни тейпы очень раннего периода. По этому преданию, «сначала на родине людей было так немного, что каждый род имел общий большой котел… в общем котле варили мясо от скота, жертвуемого фамильной артелью, и трапеза была общая, все были сыты. Пиво варили также в общем фамильном котле» .
Разумеется, с относительной точностью, но мы можем проследить основные этапы развития ингушской тейпы. Было время, когда тейпа (родовая община) одновременно была и территориальной общиной, т.е. когда вся родовая организация жила в одном пункте, коллективно владея жилищем, средствами производства, коллективно трудясь и коллективно потребляя продукты. «Земля, как воздух и вода, составляла тогда достояние общее, – говорилось в одном предании, – принадлежащее в равной степени каждому, и тот владел ею, кто принял на себя труд ее обрабатывать». Подтверждают это почти все ингушские предания о происхождении отдельных обществ, об их расселении, об основании аулов.
Во всех этих сказаниях, нередко облекающихся в фантастическую форму, со множеством позднейших вставок, эти свидетельства об общих владении, труде и потреблении являются наиболее древними. Так, например, в известном предании об основании Джерахского общества , наряду с упоминанием сравнительно поздних фактов, ценным для нас является свидетельство о первоначальном заселении свободной территории, основании аула единым родом, который только позднее стал принимать в свою среду чужеродцев.
Некоторые горные ингушские аулы до последнего времени были заселены представителями одной тейпы или одного вяра. Так, с. Койрах, состоящее из 9 дворов (более 50 человек), населено одним вяром Эсмурзиевых; с. Морч состоит из 6 дворов Ярыжевых; с. Хамышк – из 10 дворов Патиевых и т.д. С. Фуртоуг населено в основном потомками двух больших вяров – Ахриевых и Льяновых; с. Салги было первоначально заселено только вяром Салгиевых, но позднее здесь поселился и другой вяр – Гу. По данным проф. В.П. Христиановича, с. Шуан, например, было населено исключительно тейпой Хаутикоевых; представителями одной тейпы было населено и другое горное селение – Оздие .
Подобные факты, будучи сопоставленными с отрывочными свидетельствами ингушского эпоса о коллективной собственности, о коллективном труде и потреблении, дают основание заключить, что ингуши некогда тоже жили крупными родовыми общинами, владея родовой собственностью: скотом, землей, орудиями труда, что соответствует неразвитой ступени производства. Из краткого обзора хозяйственной деятельности ингушей мы видим, что это определение как нельзя полно относится к ранним предкам ингушей.
Согласно фольклорным данным, и у ингушей на этой стадии общественного развития и позднее «обработка земельной собственности… производилась первоначально такими именно родовыми и сельскими общинами» . С таким типом ингушской родовой организации, когда ингуши, как правило, жили отдельными тейпами, знакомят нас и наиболее ранние устные свидетельства о прошлом отдельных ингушских племен, и памятники материальной культуры.
Древнейшими из средневековых ингушских кладбищ являются обширные могильники близ селений Бишт, Салги, Шуан и других, состоявшие из монументальных подземных и реже полуподземных склепов. Содержат эти склепы обычно по нескольку десятков костяков и довольно однообразный могильный инвентарь XII–XIV вв. Сами склепы довольно компактно группируются в каком-либо одном пункте, обычно по склону холма – особенность, очень характерная для всех упомянутых могильников этого типа. Это обстоятельство, наряду с однородностью могильного инвентаря и фольклорными данными, позволяет рассматривать указанные могильники как погребальные поля, где хоронились в начале II тысячелетия н. э. представители одной тейпы, проживавшие в ближайшем населенном пункте. Сравнительно небольшое количество подобных могильников горной Ингушетии подтверждает данные народных легенд и преданий о далеком прошлом ингушского народа, «когда людей было немного» и «жили в горах редко» .
С дальнейшим развитием производительных сил, с ростом скотоводства, с усилением роли террасного земледелия (даже в горных условиях), с заметным увеличением населения совершается превращение ингушской родовой организации в типичную патриархальную общину (также с совместным владением средствами производства и совместными обработкой земли и потреблением), состоящую из нескольких поколений, живущих в одной башне, но не теряющей еще связи со своим родом. Этот период характеризуется сегментацией тейп. Экономические интересы таких семейных общин могут быть уже различными.
В этот период (примерно с XIV–XV вв.) и появляются в одних пунктах, населенных одной тейпой, осколки других тейп уже в виде больших семей, дающих основание новому вяру. Эту общественную форму, называемую патронимией, очевидно, можно предполагать и у ингушей на этой стадии развития семейной общины . Вот почему в ряде горных селений (особенно в Джерахском ущелье) мы обнаруживаем представителей разных вяров .
Подобный тип родовой организации, когда ингуши жили уже отдельными семейными общинами – вирами, прослеживается и по памятникам материальной культуры и археологическому материалу. Ранее уже указывалось на основные причины появления в XV–XVI вв. в горных районах Кавказа различных надземных склепов. Само расположение их на непригодных для обработки каменистых склонах и выступах вокруг горных селений подчеркивает основную цель строителей – экономию земли. Вместе с тем живописное размещение склепов в самых различных пунктах вокруг селений, совершенно отличное от более ранних родовых кладбищ, где подземные склепы сконцентрированы в одном месте, указывает уже на новые явления в общественной жизни ингушей. Являясь усыпальницами одного рода, а чаще только фамилии, надземные склепы строились обособленно и содержали могильный инвентарь уже менее однородный.
Эти факты можно объяснить только тем, что в склепах на протяжении столетий хоронились представители не только одной тейпы, но одновременно и представители одного вяра или большой семьи, на которые стала дробиться тейпа в эпоху позднего Средневековья.
Такие семейные общины – большие семьи – сохранились у ингушей почти до наших дней. Да и не только у ингушей. Большие семьи известны почти у всех горцев Кавказа, сохранивших значительные пережитки родового строя: осетин , хевсуров, тушин, пшавов , чеченцев и др.
О том, что ингушские племена живут большими семьями, писали еще путешественники ХVIII в. Так, Штедер, квартирмейстер царской армии, отметил в 1781 г. у карабулаков большие семьи численностью до 70 человек . Н.Н. Харузин вместе с В.Ф. Миллером, будучи в Чечне и в Ингушетии в 1886 г., встречал семьи, в которых жило до десяти взрослых мужчин, а в ауле Койрах (Мецхальское общество) ему показывали двор, в котором жили вместе 27 родственников . Большую семью Местоевых в 40 человек указывал и Б. Далгат в своем исследовании . Еще позднее проф. В.П. Христианович писал: «В сел. Хой под одной кровлей и с общим очагом мы нашли одну хозяйственную организацию, состоявшую из трех родственных семейств. Только коровы и домашняя утварь числились в собственности отдельных семейств, двор же, очаг, рабочий скот, сенокосные участки оставались в коллективной собственности. Пожалуй, это и есть типичная ингушская патронимия. В 1920-1922 гг. при выселении из Хоя на плоскость четырех подобных же дворовых общин из них образовалось при оседании на плоскости 16 односемейных дворов» .
За время работы экспедиции в горах нам также приходилось отмечать наличие таких семейных общин, т.е. семейств, насчитывающих около двух десятков членов и состоящих из отца и двух-трех женатых сыновей, имеющих общее жилье и общее хозяйство (например, в с. Шуан и в других селениях).
Оказывается, что по всем существенным особенностям такая большая патриархальная семья с наличием главы семьи и всем внутренним распорядком, типичным для определенной стадии развития родовой организации, очень близка к известной сербской «задруге», хорватской «скупшине», сванской «коч’е». По Б. Далгагу, глава семейной общины у чечено-ингушских племен, называемый «ценда», вполне соответствует русскому «большаку», славянскому «домачину» и т. д.
Обыкновенно жена-«ценда» и являлась ингушской «большухой» или «домачицей», называвшейся здесь «ценнана». Она являлась распорядительницей всей обрядово-бытовой стороны жизни общины и руководительницей всего домашнего хозяйства .
Несколько таких не связанных между собой семейных общин образовывали аул или сельскую общину; это было уже территориальное производное от древней родовой организации. Последняя и в новых условиях сохраняла суть своего основного содержания, ибо по существу социологическая природа этих двух общественных форм (древней родовой и семейной общин) в основном одна и та же.
При наличии отличительных черт семейной общины от первобытной родовой (имеем в виду и случаи побратимства, и приемы в члены рода, и обострение кровной мести, и другие явления, чуждые прежней стадии развития рода) не следует забывать, что семейная община сохраняет в себе главное существо первобытной родовой общины (общность пользования и владения средствами производства).
Здесь нет еще по существу большого качественного отличия от периода, предшествовавшего образованию сельской общины. Эту общность основных черт трансформирующейся общины подчеркивал Ф. Энгельс, когда говорил: «В родовой или сельской общине с общей собственностью на землю, т.е. в той общине, в которой – или с весьма заметными остатками которой – вступают в историю все культурные народы, довольно равномерное распределение продуктов является чем-то само собой разумеющимся» . В этот период происходит только количественное накапливание тех предпосылок, которые в дальнейшем приведут к другому качеству.
Но и на этой стадии развития ингушской родовой общины происходит уже некоторая интенсификация земледелия, рост скотоводства, появление частной собственности на обработанную землю, скот, прочие средства производства; а дальнейшим результатом всего этого явится выделяющаяся «малая» семья как вполне самостоятельная экономическая единица.
Выделение малой семьи у ингушей – сравнительно позднее явление, оно относится к XVIII–XIX вв.; наблюдается оно преимущественно на плоскости, население которой было раньше и больше втянуто в общественно-экономическую жизнь края. Переселенцы в большей степени и раньше стали испытывать влияние товарного хозяйства, нежели ингуши-горцы. Значительную роль в этом сыграла практиковавшаяся на Кавказе система распределения земельных наделов – подворная, когда дворы с четырьмя-шестью работниками и двор вдовы с малолетними детьми получали одинаковые земельные паи. Проф. Н.Ф. Яковлев отмечает все развивающееся хозяйственное дробление ингушской большой семьи как нечто новое в быту ингушей . Исчезновение многосемейных дворовых общин позднее отметил и В.П. Христианович .
Выделением малой семьи и заканчивается цикл развития ингушской родовой организации тейпы. Совокупность уже таких мелких хозяйств, объединенных только общностью территории, и составляло теперь плоскостной аул, типичную деревню нового времени.
Таким образом, развитие ингушской родовой организации протекало по определенным этапам соответственно моргано-энгельсовской схеме: первобытная земельная родовая община (тейпа) – сельская община (большая семья, вяр) – аул (малая семья). Большая семья является как бы промежуточной ступенью между родовой общиной и территориальной, представляя собой результаты начавшегося распада рода, но еще сохраняя в себе все характерные черты общины первобытного типа – общинные владения, коллективное производство и потребление.
Наряду с изменениями формы семьи у ингушей крайне интересно проследить эволюцию форм землевладения, изменение форм земельной собственности. Многие ингушские предания о возникновении отдельных обществ и горных селений содержат свидетельства о том, что первые жители – основатели этих селений – расселялись путем свободного занятия земель. Таковы предания об основании Галгаевского, Кистинского и Джераховского обществ, из которых особенно показательны данные об основании аулов Джерах и Эгикал .
Большинство преданий о заселении новой территории ингушами говорит нам о свободной заимке. Свободное завладение землей и у чеченцев считалось самым древним и священным правом на землю .
В факте свободного занятия земель и заложена основная причина установившейся первоначальной формы землевладения. Ингуши приходили целым родом, занимали территорию и родом же владели ею. Первоначальная форма земельной собственности у ингушей была коллективной. Есть косвенные указания на то, что когда-то и обработка этой земли производилась также коллективно. Нами уже приводилось описание Н. Дубровиным приготовления горцами пашни путем рубки леса и выжигания травы, а также и самой техники обработки земли. Те же показания о существовавшем в прошлом примитивном земледелии, о коллективном труде и владении землей были записаны в чеченском с. Харачой: «Сел. Харачой было населено одним родом Харачой; родом жили, родом работали на земле, имели скот и питались вместе» .
Только при условии применения в нагорном земледелии огромного труда, который бы выполнялся всем родом, а позднее большой семьей, и могли обрабатываться и засеваться нередко искусственно созданные пахотные участки в горах. Малой семье создание и обработка таких пашен, конечно, не под силу.
Наличие коллективного труда объясняет рассказы стариков о коллективном потреблении продуктов. «Сначала, – говорили они, – на родине людей было так немного, что каждый род имел общий большой котел… в общем котле варили мясо от скота, жертвуемого фамильной артелью, и трапеза была общая, все были сыты. Пиво варили также в общем фамильном котле. На родовых котлах этих были намечены знаки всех фамилий, принадлежавших к котлу. В этих же котлах готовилось угощение при свадьбах и поминках» . Между прочим, до наших дней в горных ингушских селениях сохранились средневековые медные клепаные котлы емкостью от 10 до 20 ведер .
В древнейшую эпоху форма обработки земли, форма пользования землей как производительной силой была коллективной, и это, естественно, определяло и форму земельной собственности. Вся земельная площадь, куда входили пашни, пастбищные и сенокосные участки и леса, на заре ингушской истории принадлежала всей ингушской родовой общине.
В литературе XIX в., посвященной разбору форм землепользования у горцев, отмечается одна особенность, наблюдаемая у чеченцев и ингушей: понятие родовой общины нередко совпадало с понятием земельной общины. Это, разумеется, уже отживающее явление, когда субъектом владения землей является один род, живущий в одном пункте.
Вообще же русская администрация застала ингушскую земельную общину уже в последней стадии ее развития, изменяющуюся в строгом соответствии с трансформацией самой родовой организации – тейпы. Авторами прошлого века уже отмечалось, что земля у ингушей «разделяется на частную и общественную собственность: к первой принадлежат пахотные участки, а ко второй выгоны и во многих местах покосные земли и леса» . Причем право частной собственности на землю, как выясняется по ряду данных, возникло у ингушей сравнительно недавно, параллельно с выделением малой семьи.
Почти все ингушские предания, свидетельствующие о системе землепользования и землевладения, говорят о праве владения земельными угольями при условии пользования ими. Конечно, это в первую очередь относится к пахотным землям. Для создания пахотных полей необходимо приложение труда большого коллектива . Коллективная работа, имеющая столь важное значение в быту горцев-родовиков, сопровождалась различными торжествами и церемониями. Элементы этих обрядовых действий дошли до современности и в виде пережитков сохранились у горцев даже при колхозном строе. Сохранилась и коллективная помощь односельчан , характер которой ведет свое начало от времен семейно-родовой взаимопомощи.
В более поздний период (XIV-XVI вв.) – период дробления тейпы и образования больших семей или общин, из которых выросли вяры, – это представление о праве владения землей при условии пользования ею если еще и сохраняется, то уже как отмирающее понятие; теперь оно заменяется новыми представлениями о собственности, хотя и коллективной, поскольку мы здесь имеем дело с семейными общинами, но уже собственности, в ряде случаев переходящей и по наследству, и на условиях определенной зависимости от основного владельца землей, и приобретаемой путем сделки. Именно об этом, например, говорит предание о заселении аула Салги, согласно которому представители рода Салгиевых, пустив на свою территорию род Гу, «считали последний от себя зависимым». Жители и основатели аула Цори (около 300 лет тому назад) из рода Дзейтовых продали часть своих земель представителям других родовых общин. Тейпа Оздоевых (с. Оздой) 8-9 поколений тому назад свои пахотные участки обменивала на количество помещавшихся на них овец или на 10-12 коров и т.д.
Подобные примеры далеко не единичны. Они наглядно показывают, что субъектом владения землей являлась у ингушей раньше тейпа, позднее вяры.
Весь сравнительный материал по истории общинного землевладения убеждает в том, что появление права частной собственности на землю, в частности пахотную землю, в значительной степени определялось особенностями родового труда на стадии семейной общины.
Влияние этого «трудового начала» на развитие частной собственности на землю в северных русских (лесистых) областях наглядно было показано А.Н. Скворцовым.
«В лесистых местностях разработка почвы под пашню была крайне затруднительна, – пишет проф. А.Н. Скворцов. – Каждый член общины мог разработать и занять под пашню тот или другой участок леса, и чаше всего осуществляли это право сильные по рабочему составу семьи; общины же не отбирали у них таких пашен в силу того соображения, что разработка земли сопряжена была с затратой огромного количества труда. Такие участки не только передавались по наследству, но и продавались другим лицам, и община признавала за приобретателями право владения» .
У ингушей как раз такие большие семьи (семейные и дворовые общины) и являются субъектами владения пашней и даже сенокосом. И общественное признание собственнических прав на часть земли, особенно на пахотные участки, выселившихся на новые места представителей какой-нибудь фамилии дает им основание требовать от своих сородичей, оставшихся в горах и пользующихся всеми фамильными (в том числе принадлежавшими переселенцам) угодьями, особого взноса или платежа, именуемого «бер» .
Для обозначения зародившейся частной собственности, в первую очередь на пахотные участки, вайнахи употребляют термин «доалах», общественная же собственность на леса и другие угодья обозначается термином «юкъара» .
У горных ингушей не вообще все земельные участки, а только пашни и нередко сенокосы до Великой Октябрьской революции находились в подворно-наследственном владении как собственность отдельной большой семьи или семейной общины. Если из этой большой семьи выделялись отдельные члены, образуя малую семью, они получали свой земельный надел в частную собственность. Такое хозяйство, основанное на владении и обработке небольшого клочка земли, полученного не по общинному переделу, а в наследственную личную собственность отдельных уже малых семей, несет в себе черты типичного парцеллярного хозяйства, характерного для последней стадии развития родовой организации. Нерентабельность хозяйств, основанных на владении такими мелкими участками земли, сразу давала о себе знать их владельцам, которые продавали их или закладывали более крупным земельным собственникам, тем самым увеличивая экономическую мощь и общественное значение последних.
Все другие земельные угодья, такие как леса, выгоны и прочее, находились во владении всего рода или всего населения одного аула, состоявшего из представителей разных фамилий или патронимии. Эти земли подлежали периодическим переделам между всей земельной общиной. Так было в горах до сравнительно недавнего времени. Но не то было у ингушей, переселившихся на плоскость. Переселив в XIX в. на плоскость часть ингушей большими аулами и выделив аулам землю, русское правительство установило ту же форму сельско-общинного владения землей, какая наблюдалась до революции у терских и кубанских казаков, у которых вся станичная земля, являясь общественным достоянием, периодически делилась на участки, поступающие в подворное пользование. В результате у плоскостных ингушей форма землевладения, а именно общинно-передельная, искусственно насажденная и узаконенная царским правительством, являлась более архаичным явлением, чем это наблюдалось в горах. У горных ингушей, при наличии большинства черт чисто родовых, в том числе и в общинном землевладении, встречались уже и беспередельная подворно-наследственная земельная собственность, а в самое последнее время выделились даже небольшие земельные участки, принадлежавшие отдельным малым семьям (парцеллы).
Таким образом, в период расцвета ингушского патриархального рода тейпы (в начале II тысячелетия н.э.) занятая всем родом по праву первой заимки земля, куда входили пашни, сенокосы, пастбища, леса и все приусадебные участки, использовалась коллективно и находилась во владении всей тейпы. Земля была родовой собственностью, как скот и все прочее имущество.
В дальнейшем, с развитием скотоводства, усилением роли земледелия, частичным разделением труда и появлением и обособлением больших семей, все угодья остались в общинном владении, но пашни и частично сенокосы, как созданные в результате приложения труда целых поколений больших семейств, стали переходить уже в подворно-наследственное владение и составлять основу их хозяйства. Субъектом владения пашен и сенокосов теперь уже является семейная община, большая семья. Этот этап относится к XIV–XVII вв. По ингушским преданиям, тейповое дробление также начиналось 4-5 поколений назад.
И наконец, уже в XVIII–XIX вв. в связи с включением ингушей в орбиту влияния капиталистического, товарного хозяйства происходит выделение малых семей; они стали получать обычный подпорный надел общинной земли на плоскости и небольшой участок пахотной земли и сенокоса в горах, получать уже в личное пользование и личную собственность. Так на протяжении столетий трансформировалась форма землевладения в ингушском обществе в строгом соответствии с развитием ингушской родовой организации.
Глава седьмая
ОБЩЕСТВЕННЫЙ СТРОЙ У ИНГУШЕЙ ДО XVIII В.
В научной литературе до сих пор нет единого мнения по вопросу о социальной структуре ингушского общества и общественном строе у ингушей. В старой, дореволюционной этнографической и военно-исторической литературе, вообще замалчивавшей и даже отрицавшей классовое расслоение и существование у малых народов собственных эксплуататоров, почти полностью господствовала точка зрения «родовиков». Сторонники этой теории совершенно отказывали ингушам в способности самостоятельного развития, отрицали присущий ингушскому обществу внутренний процесс феодализации. Нередко они наделяли ингушей такими архипатриархальными чертами, которые были свойственны родовым обществам очень далекого прошлого.
С легкой руки военных историков периода завоевания Кавказа (С. Броневский, П. Зубов, Н. Дубровин и др.) этот взгляд в разных вариациях сохранился даже до наших дней. Теория развитого родового строя, так называемого «золотого века» у ингушей, проповедовалась и в позднейшей научной и публицистической литературе; нередко сторонники этой теории пытались обосновать свои взгляды ссылками на известную периодизацию развития родового строя, разработанную Ф. Энгельсом по данным Л. Моргана.
Подобные ссылки приводят к попыткам подвергнуть ревизии, отрицать верность известной теории Ф. Энгельса о родовом строе. Теория Ф. Энгельса имеет принципиальный характер. Она освещает основную линию развития доклассового периода истории человечества. Историки должны детально разрабатывать круг конкретных вопросов на основе углубленного изучения того или иного конкретного общества. Особенно основательно нужно исследовать трансформацию и важный характер первобытнообщинных отношений на последнем этапе развития родового строя. При этом ни в коем случае нельзя допускать идеализации этих отношений, т. е. сохранившиеся пережитки архаичных форм, какими бы привлекательными они ни казались, выдавать за реальные социальные отношения изучаемого периода.
Необходимо полностью осознать, что никакого так называемого «золотого века», о котором писали философы древности, никогда в действительности не было. Это твердо доказано исторической наукой. Историкам первобытного общества и его культуры хорошо известно его первобытное состояние, с наличием демократических начал в общественном производстве и управлении, что особенно кажется привлекательным ряду авторов. Эту демократию нельзя идеализировать, ибо развитию этих демократических начал в первобытных обществах сопутствовали абсолютная беспомощность перед силами природы, крайне низкое развитие производительных сил, нищета, массовый голод и высокая смертность как результат разного рода стихийных бедствий и эпидемий, бороться с которыми люди были бессильны. Правда, в этой невероятно тяжелой борьбе с природой люди одерживали верх, но только благодаря коллективности труда и жесточайшей общественной дисциплине внутри рода и племени, подавляющей проявление индивидуальности. Всем хорошо известны древнейшие свирепые нормы и правила родовых взаимоотношений; «око – за око, зуб – за зуб», в которых нашла выражение сущность родоплеменного строя. В бесклассовом обществе жесточайшие обычаи и разные суеверия были единственными «юридическими» нормами в общественной жизни. Им была полностью подчинена жизнь любого члена рода и племени. Каждый общинник, нарушивший тот или иной запрет, мог быть жестоко наказан и даже убит.
Военные столкновения между отдельными племенами и даже родами, участившиеся на последней стадии развития родового строя, нередко приводили к уничтожению целых племен и народов. Дорого стоила отдельным народам кровная месть – одно из самых тяжелых и отвратительных явлений первобытнообщинного строя. А кое-где сохранявшиеся до недавнего времени архаические обычаи похорон умершего члена рода и массовые отправления разных вредных традиционных праздников! Они наносили большой ущерб обществу и его членам.
Когда ясно представишь себе все последствия этих основных черт первобытнообщинного строя, невольно согласишься с признанием исторически оправданным и целесообразным самообразование классового общества. При всей гнусности поведения первых эксплуататоров, будь то рабовладелец или феодал, само формирование классов и государственности, несомненно, являлось прогрессивным явлением. В этом убеждает весь ход исторического развития человеческого общества, в том числе и на Кавказе.
Таким образом, никакого так называемого «золотого века» в древности не существовало. Не было его в действительности и у ингушей, хотя идея о «золотом веке» продолжала жить в ингушской научно-публицистической литературе даже в советское время.
Так, в книге М.Л. Тусикова «Ингушетия», изданной во Владикавказе в 1926 г., говорится, что «…у ингушей, как и у чеченцев, не было до революции понятия об отдельных правах, дающих преимущества одним и ставящих других в зависимое положение, т.е. между ними не было деления на сословия в строгом смысле слова, и общественный строй их отличался демократической простотой и патриархальностью, равенством в правах всех граждан.
Все ингуши, как и чеченцы, пользовались одинаковыми правами и составляли один общий класс, без всякого подразделения на сословия.
Насколько сильна была у ингушей и чеченцев любовь к свободе и равенству, видно из того, что, несмотря на влияние соседних осетин и кабардинцев, имеющих сословные деления, несмотря на соседство с феодальной Грузией и влияние царской России, они оставались такими же «бордз-сениа» (вольный, как волк), не признающими сословных привилегий и земельной собственности, какими они были еще в период пастушеской жизни» .
И хотя явно идеализированная картина не соответствовала реальной жизни и быту ингушей сравнительно недавнего прошлого, отражение этой концепции «родовиков» о прошлом «золотом веке» можно встретить в работах, посвященных истории чеченцев и ингушей. Некоторых авторов соблазняла перспектива показать механический переход от родового строя к социализму, минуя капиталистическую формацию.
Можно привести примеры и других бездоказательных утверждений, признающих, что и ингушский народ уже прошел в своем развитии стадию или все этапы феодального строя . Особенно характерна была эта тенденция для 30-х годов нашего столетия.
Так, Г.К. Мартиросиан в своей работе «История Ингушии» прямо говорит, что «имеющиеся уже данные свидетельствуют о том, что Ингушия прошла и через феодальные отношения…» , хотя никаких серьезных доказательств в пользу именно этого тезиса автор не приводит.

Pages: 1 2 3 4 5 6 7 8 9

Did you enjoy this post? Why not leave a comment below and continue the conversation, or subscribe to my feed and get articles like this delivered automatically to your feed reader.

Comments

No comments yet.

Sorry, the comment form is closed at this time.