Введение в философию права

П.И. НОВГОРОДЦЕВ

ВВЕДЕНИЕ В ФИЛОСОФИЮ ПРАВА. КРИЗИС СОВРЕМЕННОГО ПРАВОСОЗНАНИЯ

ЕСТЬ ЛИ ВЫХОД?

Предлагая читателю труд П.И. Новгородцева «Кризис современного правосознания», мы продолжаем знакомить его с наиболее интересными трудами этого выдающегося русского правоведа (в 1998 г. в издательстве «Лань» вышла другая работа – «Историческая школа юристов»).

Павел Иванович Новгородцев родился в 1866 г. В 1884 г. он поступил в Московский университет, который окончил по юридическому факультету. Оставленный для подготовки к профессорскому званию, Новгородцев проводит около четырех лет за границей, где им были подготовлены магистерская и докторская диссертации. С 1888 г. он – приват-доцент, а затем профессор родного университета по кафедре энциклопедии и истории философии права. В эти же годы начинается его активная общественная деятельность. Новгородцев состоял в партии кадетов с момента ее основания. От этой партии он был избран в I Государственную Думу, после разгона которой Николаем II подписал в порядке протеста Выборгский манифест, за что был приговорен к тюремному заключению, лишен избирательных прав и уволен с государственной службы. Это, однако, не прервало его научной и педагогической деятельности: он стал профессором, а затем и ректором Московского коммерческого института. В1907 г. Новгородцев вернулся в Московский университет.

После революции 1905-1907 гг. политическая активность Новгородцева ослабевает, он полностью отдается научной и преподавательской деятельности. Именно в это время и был написан «Кризис современного правосознания».

Новгородцев приветствовал Февральскую революцию, но резко отрицательно отнесся к Октябрьскому перевороту. Его негативное отношение к политике большевиков было хорошо известно. Не удивительно, что ВЧК даже выдала ордер на арест мыслителя, но ему удалось уйти в подполье, а затем уехать в Крым, где он преподавал в Симферопольском университете. Оказавшись затем в эмиграции, Новгородцев стал основателем юридического факультета Русского университета в Праге и был до своей смерти, последовавшей в 1924 г., его деканом.

«Кризис современного правосознания» – вторая часть задуманной Новгородцевым трилогии «Введение в философию права». Ее третья часть – «Об общественном идеале» – первоначально печаталась в журнале «Вопросы философии и психологии», а затем вышла отдельным изданием в 1918г. и неоднократно переиздавалась. Первая же часть («Возрождение естественного права») так и не увидела свет, хотя отдельные ее разделы публиковались в виде статей («Нравственный идеализм в философии права», «Государство и право» и другие). Таким образом, сложилась довольно парадоксальная ситуация: первая книга так и не была написана, третья (хотя и вышла в свет) осталась незаконченной, так как не была опубликована ее часть, посвященная анархизму, а «Кризис современного правосознания» начал самостоятельную жизнь.

Судьба этой книги одновременно и счастлива, и трагична: только через 80 лет после первого издания она снова вернулась к отечественному читателю и при этом (как мы надеемся) нисколько не утратила своей актуальности и научной убедительности. Можно сказать, что проблемы, рассматриваемые в книге, во многом характеризуют и наш сегодняшний кризис правового сознания и государственности. Более того – не только кризис российский, но и международный.

Нет основания сомневаться в том, что книга найдет своего вдумчивого читателя. Более того, она окажет посильную помощь в осмыслении тех трагических процессов, которые происходят в нашем обществе, в поиске путей для выхода из сегодняшнего положения дел по пути правого прогресса, по пути к гуманизму.

В связи с этим заметим, что «Кризис современного правосознания» – сочинение, далеко выходящее за собственно юридические рамки. Это – монография по истории правовой и политической мысли европейских стран на протяжении более чем двух столетий.

В центре исследования находится проблема становления правового государства, его сущность и судьба в XVIII – начале XX вв.

Сам Новгородцев был горячим и убежденным сторонником этой идеи и неустанно боролся за ее осуществление в России. Поэтому автор пишет, что его задача – дать анализ идей, составляющих фундамент теории правового государства, и обнаружить, происходящий в них кризис (стр. 23-24; далее ссылки на эту работу даются в тексте по настоящему изданию).

Что же составляет этот фундамент?

В первую очередь – институты демократии и свобода личности. Но связь и отношения между ними отнюдь не однозначны и не так просты, как это может показаться на первый взгляд. Как свидетельствует история, они весьма противоречивы. Хотя «равенство, как и свобода, вытекает из понятия личности» (стр. 267), опасность для отдельного индивида составляет именно равенство, и не только материальное (Новгородцев – принципиальный противник уравнительности и коммунизма), но даже и формальное, то есть юридическое.

Дело в том, что между индивидом и обществом существует противоречие, которое носит объективный и неустранимый полностью характер. Оно имеет место на протяжении всей истории общества, права и государства. Это противоречие, как ни странно, естественно и необходимо. В истории политической мысли оно приводило к тому, что Ж.-Ж. Руссо требовал отдать все государству (стр. 35), а И. Бентам – личности (стр. 199, 239). Между тем, по мнению Новгородцева, необходимо их сочетание, надо найти границу между правами личности и государства. Тогда (и это может быть в наибольшей мере достигнуто именно в правовом государстве) возможны их союз и подлинное сотрудничество, а значит – осуществление демократии и действительная реализация народного суверенитета, так как последний означает не то, что сами граждане непосредственно правят, но то, что народ есть источник власти.

Непосредственное народоправство, если оно и возможно в крайне ограниченных по населению и территории государствах, в конечном счете все же приводит к тому, что реализация народной воли тоже осуществляется избранными для этой цели людьми, которые действуют на более или менее постоянной основе. Сказанное привело к тому, что в начале XIX века на смену идеи народного суверенитета, столь характерной для Франции XVIII века, приходит идея суверенитета государственного, первоначально разработанная немецкими юристами и философами (стр. 225-236). При демократии в современных условиях речь должна идти, таким образом, о единстве народного и государственного суверенитета, обеспечивающих свободу индивида.

Особенно поучительны рассуждения Новгородцева об условиях и механизме реализации народного суверенитета. Главными элементами в этом деле являются демократические политические институты. Но при этом, на основании большого исторического и правового материала, он приходит к выводу о том, что в реальной действительности постоянно имеют место значительные отступления от реализации народного суверенитета, даже прямые его искажения. Среди главных факторов, влияющих на это, Новгородцев указывает: наличие различного рода цензов, пассивность граждан, неравенство избирательных округов, деятельность политических партий и особенно их лидеров, преследующих личные цели. Он даже пишет о деспотизме партий (стр. 123). Интересно, что эти рассуждения, особенно о партиях, напоминают мысли старшего современника Новгородцева – К.П. Победоносцева и его знаменитую статью «Великая ложь нашего времени».
Разница, однако, в том (и она совершенно меняет суть дела), что Победоносцев из этих нарушений делает вывод о бессмысленности и вредности демократии, а Новгородцев стремится найти пути для совершенствования демократии. Он видит этот путь в «свободной внепарламентской инициативе» (стр. 179-180). Поэтому важнейшим для Новгородцева и является вопрос о критериях различия власти большинства и прав личности. Вероятно, можно сказать, – в путях обуздания всевластия и произвола большинства.

Основанием для обеспечения прав личности являются, по его мнению, естественные, то есть неотчуждаемые права. Ни одно государство не вправе их нарушить. Более того, нарушение естественных прав пагубно для существования самого государства. Оно неизбежно повлечет за собою его (самого государства) разложение и гибель.

Вместе с тем государство должно обеспечить каждому гражданину «равенство исходного пункта» (стр. 286), иными словами – его стартовых возможностей путем введения бесплатного обучения, создания учреждений культуры, социального законодательства и т. п. Новгородцев полагает, что содержание естественных прав исторически изменяется, но факт их наличия в любую эпоху несомненен. В этом отношении он согласен с Е. Трубецким.

Что же касается источника естественных прав, то в начале своей научной деятельности Новгородцев искал их в категорическом императиве, то есть высшем моральном требовании, которое вытекает из самой природы человеческого общежития, но в отличие от Канта считал, что они не являются абсолютно автономными. В работе «Нравственная проблема в философии Канта» он писал: «Нравственный закон, который мы сознаем в себе, должен существовать во внешнем мире». Позже, особенно к концу жизни, Новгородцев видел их основание в христианской морали. Он считал, что без прочных нравственных основ общество обречено на потрясения и не может быть свободным (стр. 25-26). Поэтому свое последнее произведение – статью «Восстановление святынь» он заканчивает словами: «И как бы ни представить себе переход от жестокого и умертвляющего деспотизма советской власти к формам более свободным и живо-родным… все равно русский народ не встанет со своего одра, если не пробудятся в нем силы религиозные и национальные. Не политические партии спасут Россию, ее воскресит восставший к свету вечных святынь народный дух». Эти пророческие слова были произнесены в 1924 году!

Итак, свобода личности – альфа и омега либеральной концепции Новгородцева. В этом отношении он согласен с Н.А. Бердяевым. Но в отличие от Новгородцева Бердяев писал: «Участвовать в осуществлении власти чисто человеческой, себя обоготворяющей, на охрану правды земной претендующей, мы не можем, так как никогда не забудем о личности, никакой общественный строй не признаем предельно праведным и не захотим, не сможем поддерживать его насилием». И здесь, как мы видим, позиция П. И. Новгородцева представляется наиболее реальной: не отказ от государственности (в какой бы форме он ни выражался), но совершенствование права и государства, ибо только этот путь является реальным и действенным. Это и есть путь к правовому государству, который еще предстоит нам пройти!

Профессор Ю.Я. ВАСКИН

ПРЕДИСЛОВИЕ

Настоящий труд представляет часть более обширного целого, задуманного под общим заглавием: «Введение в философию права». В первую часть его, которая будет озаглавлена «Возрождение естественного права», войдут со значительными дополнениями две уже напечатанных мною ранее статьи «Нравственный идеализм в философии права» и «Государство и право». Второй частью является настоящий труд. Третья часть, под специальным заглавием «Об общественном идеале», послужит продолжением второй и завершением всего исследования в его целом. Я выпускаю вторую часть ранее других, так как она, находясь в связи с остальными, имеет и самостоятельное значение.

К этим внешним указаниям относительно выпускаемой книги я хотел бы присоединить общее разъяснение о первоначальном замысле, в связи с которым она возникла. Летом 1905 года я предполагал написать статью на тему «Оправдание права», избрав отправной точкой для этой статьи отрицательный взгляд на право, нашедший яркое выражение у Л. Н. Толстого. В противоположность этому взгляду я имел в виду показать значение правовых начал для целей нравственного развития. Занявшись исследованием этого вопроса, я пришел, однако, к убеждению, что современные сомнения в значении права имеют глубокие корни в новейшей эволюции правовых идей, что они питаются тем кризисом, который переживает современное правосознание.

Конечно, сомнения в праве высказывались и ранее, но в наше время они приобретают особый симптоматический характер, свидетельствующий о некоторых важных и существенных переменах, происшедших в положении правового государства. Когда я стал на эту точку зрения, факты и свидетельства, подтверждавшие ее, представились мне в таком изобилии, что предо мною сразу нарисовалась картина, которую я старался изобразить в этой книге. Летом 1905 года я уже написал первые страницы своего труда, в которых основной взгляд, проходящий через всю книгу, выражен с достаточной ясностью.

Читатель, который ознакомится с настоящим сочинением, быть может, найдет, что и в нем сохранились следы первоначального замысла, что оно также представляет своего рода «оправдание права». Этот сложный вопрос может, однако, получить надлежащее освещение лишь в связи с анализом учений, принципиально отрицающих право и государство. Я предполагаю выполнить эту задачу в следующей части своего исследования. Во всяком случае я надеюсь, что читатель вынесет из моей книги то же убеждение, которое сложилось и у меня в результате изучения предмета, – что кризис современного правосознания не колеблет идеи права, а только расширяет ее содержание и ставит ей новые задачи.

Внешние условия печатания этой книги, появлявшейся предварительно отдельными частями в журнале «Вопросы философии и психологии», задержали ее выход в свет до конца текущего года. Сравнительно с текстом, напечатанным в журнале, в настоящее издание внесены некоторые исправления.

ВСТУПИТЕЛЬНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ.

ОТНОШЕНИЕ ПОНЯТИЙ: КРИЗИС СОВРЕМЕННОГО ПРАВОСОЗНАНИЯ И ВОЗРОЖДЕНИЕ ЕСТЕСТВЕННОГО ПРАВА

Основной темой моих предшествующих очерков служил вопрос о необходимости возрождения естественного права. Вопрос этот возник у меня под влиянием изучения общих начал философии права и в результате внимательного ознакомления с теми научными течениями, которые были противопоставлены школе естественного права в XIX веке. Первые доводы, которые казались мне говорившими в пользу возрождения этой школы, были чисто методологического и отвлеченного характера; и когда мне приходилось развивать естественно-правовые начала, я основывался по преимуществу на методологических и общефилософских данных, стараясь выяснить логическую неизбежность идеи естественного права и философскую правомерность того движения, которое связано в наши дни с возрождением этой идеи. Но чем более углублялся я в изучение своего предмета и чем более широкий круг вопросов затрагивал в этом изучении, тем более я убеждался в том, что методологическое движение в пользу возрождения естественного права является лишь формой для более глубокого явления, которое я не могу назвать иначе как кризис современного правосознания. Подобно тому как в прежнее время расцвет естественно-правовых начал совпадал обыкновенно с коренным изменением самых основ правосознания, так и в наши дни поворот к отвлеченной идее естественного права знаменует собою некоторый глубокий процесс в жизни и мысли современных обществ. Господствующие учения юриспруденции еще продолжают повторять старые начала; но современное нравственное сознание в своих требованиях к праву значительно ушло вперед. Старые формулы и формы, старые верования, заимствованные еще от XVIII века, не удовлетворяют никого более; там и здесь высказываются новые требования, чувствуется потребность новых начал, но эти требования и начала не только не сложились в цельную теорию, но и самая почва для них еще не расчищена ниспровергающей критикой старых понятий. Однако с разных сторон и в различных формах все яснее и яснее обозначаются признаки и предвестья новых учений, которые несут с собою выход из кризиса современного правосознания. Как и следует ожидать, этот кризис не означает полного отречения от старых основ. Идея права остается по-прежнему непоколебимой, но содержание ее расширяется и ее основные требования представляются гораздо более сложными и высокими. Новые перспективы открываются впереди, и берег, который представлялся достигнутым, оказывается не более как временной остановкой по пути вечных исканий. Я полагаю, что лучшим введением в предмет настоящего очерка послужит характеристика тех новых кризисов и предвестий, которые свидетельствуют о современном кризисе, и с этого я начинаю.

ВВЕДЕНИЕ

Отзыв Л.Н. Толстого о правовых реформах и нравственном прогрессе. Связь этого отзыва с глубочайшими сомнениями современного правосознания. Идеальные задачи правового государства по взглядам его провозвестников. Апофеоз права в философии Канта и Гегеля, Аналогичное отношение к правовым учреждениям в Древней Греции. Отношение к правовому государству Платона и Аристотеля. Перемена воззрений на право и правовое государство в наши дни. Утрата веры во всемогущую силу правовых начал. Кризис правосознания. Правовая идея и нравственные требования.

В конце 1904 года, в то время как в России с такой горячей верой в силу правовых форм ожидали новой и решительной победы права над произволом, великий писатель земли русской произнес суровый приговор над всеми этими ожиданиями и надеждами. «Цель агитации земства, – так писал он в ответ на запрос одной американской газеты, – ограничение деспотизма и установление представительного правительства. Достигнут ли вожаки агитации своих целей или будут только продолжать волновать общество, – в обоих случаях верный результат всего этого дела будет отсрочка истинного социального улучшения, так как истинное социальное улучшение достигается только религиозно-нравственным совершенствованием отдельных личностей. Политическая же агитация, ставя перед отдельными личностями губительную иллюзию социального улучшения посредством внешних форм, обыкновенно останавливает истинный прогресс, что можно заметить во всех конституционных государствах: Франции, Англии и Америке».

Американская газета получила в ответ на свой запрос гораздо более, чем ожидала: она спрашивали о значении, цели и вероятных последствиях земской агитации в России, а Л.Н. Толстой ответил в такой общей и безусловной форме, что его утверждения относились одинаково к Франции, Англии и Америке, ко всем культурным странам и ко всем правовым государствам. То, чем гордятся эти государства под именем усовершенствованных правовых форм, – таков смысл его ответа, – есть на самом деле иллюзия, отклоняющая от истинного прогресса. Общественные потрясения и кровавая борьба, жертвы и страдания, в результате которых добыты современные конституции и декларации прав, – все это было напрасно и не нужно; весь путь, пройденный передовыми государствами и увлекающий ныне русское общество, есть неправильный и ложный путь к пагубной цели.

Эти утверждения по смыслу своему должны бы были явиться настоящим громовым ударом; тем более характерным следует признать тот прием, который они встретили в русском обществе. Слова Толстого одних удивили, других обрадовали, но, по-видимому, никого не задели за живое, никого не заставили глубоко задуматься и во всяком случае не вызвали тех горячих споров, которые обыкновенно выпадают на долю суждений передового вождя русской мысли. Русское общество, увлеченное могущественной потребностью исторического созидания, ответило равнодушием и молчанием на отвлеченный морализм доктрины непротивления злу. Так сама жизнь произвела оценку теории, которая оказалась в полном противоречии с непосредственным чутьем действительности и с голосом нравственного сознания, поставленного перед неотложными задачами жизни.

И в самом деле, в то время как для русского общества речь шла о завоевании элементарных и основных условий гражданского благоустройства, для него непонятно и неинтересно было учение о неважности внешних юридических форм. Изменение внешних форм – ведь это означает в России победу возможности для каждого развиваться и расти, думать и говорить, веровать и молиться, свободу жить и дышать; это значит освобождение от тех угнетающих условий, которые насильственно задерживали рост народной жизни и довели ее до неслыханных ужасов всеобщего нестроения. Проповедовать русским, что внешние формы жизни не важны, все равно, что людям, настрадавшимся от долгого пребывания в тесном и душном помещении, говорить, что для них не важно перейти в светлый и просторный дом. Конечно, жить в светлом доме – не значит иметь все, что нужно для полноты человеческого существования; но во всяком случае, это такое наглядное и бесспорное благо, ценность которого нет необходимости доказывать и защищать.

Но западные народы уже пользуются этим благом; они не могут противопоставить учению Толстого непосредственное чувство людей, задыхающихся от недостатка воздуха и света; и если обвинительный приговор нашего моралиста направлен и против них, очевидно, вопрос ставится гораздо глубже и серьезнее. Очевидно, он лежит за пределами конкретных стремлений русского освободительного движения и имеет более общее и всеобъемлющее значение. И действительно, чем более мы обдумываем мысли Толстого в той общей и отвлеченной форме, в которой они высказаны, тем яснее становится нам, что здесь затрагиваются некоторые глубочайшие сомнения современного правосознания. Сколь бы ни казалась односторонней и радикальной общая точка зрения великого писателя, тем не менее нельзя не задуматься над его суровым отзывом. В самом деле, если мы спросим себя, как возможен был этот приговор над современным правом и государством, мы не будем в состоянии ответить на него одним пожатием плеч или снисходительной улыбкой. Не может быть сомнения, что отзыв Толстого был бы немыслим, если бы современное государство представляло собою ясный образ достигнутого совершенства. Очевидно, возможность таких приговоров обусловливается наличностью некоторых неудовлетворенных запросов и неосуществившихся стремлений, вызывающих ропот протеста, осуждение критики. И это несоответствие между идеальными целями современного государства и настойчивостью непрекращающихся исканий заставляет нас внимательнее отнестись к резким осуждениям современного политического быта. Мы не можем сослаться на то, что подобные осуждения исходят из неправильного основного взгляда и предъявляют к политике требования, которые она никогда не имела в виду. Мы хорошо знаем, что новое государство в своих теоретических заявлениях нередко ставило себя именно на ту высоту моральных задач, с которой его осуждает Толстой.

Политическая теория современного государства сложилась впервые в конце XVIII века, в эпоху восторженных ожиданий предстоящего преобразования жизни. Приветственные славословия и горячие надежды встретили зарождение «царства разума», каким казалось новое государство его первым теоретикам и поклонникам. Сорок лет спустя немецкий философ говорил об этом зарождении как о «великолепном восходе солнца». Еще более восторженно встречали наступление новой эры непосредственные ее провозвестники, которые живо чувствовали тягостное ярмо старого порядка и со светлой радостью смотрели в будущее. Свобода, равенство и братство отныне должны воцариться в новом государстве, которое раз навсегда устранит старую неправду и водворит между людьми справедливость и свободу. При этом провозвестники революции думали не только об изменении внешних форм: они мечтали о возрождении народной жизни, о создании нового народа на место прежнего. Руссо классически выразил это убеждение в своих знаменитых словах: «Тот, кто берет на себя дать учреждения известному народу, должен чувствовать себя в состоянии изменить, так сказать, человеческую природу, превратить каждое лицо, составляющее само по себе совершенное и самобытное целое, в часть более обширного целого, от которого это лицо должно получить некоторым образом свою жизнь и свое бытие; он должен изменить человеческую природу, чтобы придать ей более силы, заменить зависимым и нравственным существованием то физическое и самобытное существование, которое все мы получили от природы». Воодушевленные идеями Руссо, деятели революции мечтали именно об этом возрождении человеческой природы. «Надо, – говорил Бильё-Варенн, – воссоздать некоторым образом народ, который хотят привести к свободе, необходимо уничтожить старые предрассудки, изменить старые привычки, усовершенствовать извращенные привязанности, ограничить излишние нужды, исторгнуть закоренелые пороки». «Мы хотим, – заявлял Робеспьер, – заменить эгоизм моралью, честь честностью, обычаи принципами, приличия обязанностями, тиранию моды господством разума, презрение к несчастию презрением к пороку, заносчивость гордостью, тщеславие величием духа, любовь к деньгам любовью к славе, хорошую компанию хорошими людьми, интригу заслугой, остроумие гениальностью, скуку удовольствий очарованием счастья, мелочность знатных величием человека, народ любезный, легкомысленный и несчастный народом великодушным, могущественным и счастливым, т.е. все пороки и смешные стороны монархии всеми добродетелями и чудесами республики».
«Tous les miracles de la re’publique» – это выражение политической программы Робеспьера правильно передает настроение эпохи: тогда верили именно в чудеса республики, и прежде всего в чудо всеобщего нравственного обновления. «Итак, придет этот момент, – предсказывал Кондорсе, – когда солнце будет освещать на земле только людей свободных, не признающих другого владыки, кроме их разума».

Эти надежды и ожидания провозвестников и вождей революции нашли свое отражение и в конституционных хартиях. Знаменитая декларация прав человека и гражданина есть не что иное, как торжественное возвещение нового мира, в котором «люди рождаются и остаются свободными и равными в правах», «начало всякого суверенитета покоится в народе», «закон есть выражение общей воли. «Провозгласив всенародно» естественные неотчуждаемые и священные права человека», авторы декларации были убеждены, что это будет способствовать «поддержанию конституции и счастью всех». Ибо, как разъясняют они в своих вступительных словах, «незнание, забвение или презрение прав человека суть единственные причины общественных бедствий и испорченности правительств». Совершенно в том же духе республиканская Конституция 1848 г. ставила своей целью «путем последовательного и неизменного действия учреждений и законов вести всех граждан к состоянию все более возвышенному нравственности, просвещения и благосостояния». Это не были только словесные украшения конституционных хартий: во всех подобных заявлениях выражалась подлинная вера в спасительную силу политических учреждений. Все они исходили из мысли, что правовое государство имеет достаточно средств, чтобы обеспечить в обществе свободу, равенство и братство, водворить в нем внутреннее согласие и единство, создать среди людей совершенные нравственные отношения. В сознании этой эпохи, которой дано было утвердить начала правового государства, право являлось венцом и завершением культурного развития или, как думал Кант, конечной целью всемирной истории. Это был своего рода апофеоз права, исходивший из веры в его божественное предназначение на земле. Гегель только претворял эту веру в яркие философские символы, когда он называл государство «земным богом», «воплощением нравственной идеи». В его философии основной взгляд эпохи на правовое государство получает самое законченное выражение. Государство признается носителем мирового духа, основанием к завершением нравственной жизни. Отсюда безусловная обязанность каждого принадлежать к государству, в котором только и можно получить нравственное развитие. Подобно тому, как в церковном учении помощь церкви признается необходимой для нравственного спасения лиц, так в философии Гегеля эта роль нравственного посредничества и воспитания выпадает на долю государства; причем высшим выражением государственной идеи признается правовое государство нового времени.

История сохранила для нас другой классический пример подобной апофеозы правового государства, относящийся к блестящей эпохе греческой гражданственности. Когда афиняне осуществили у себя – в возможных для того времени пределах – начала законности, равенства и свободы, им казалось, что они стоят на вершине общественного развития. «Мы имеем такое государственное устройство, которое не заимствует от чужих учреждений; скорее мы сами служим образцом для других и никому не подражаем… Из нынешних государств только наше выдерживает испытание и возносится над собственной славой… Создавши могущество, ознаменованное громкими деяниями и достаточно засвидетельствованное всеми, мы будем предметом удивления для современников и потомства: нам нет нужды в Гомере-панегиристе и ему подобных людях, песни которых могут доставить минутное наслаждение, но затем легко могут быть опровергнуты правдой событий», – так восхваляется государство афинян в знаменитой речи Перикла, приводимой у Фукидида. Периклу представляется важным, что афинское народоправство, «основанное на большинстве, а не на меньшинстве», сочетает в себе равенство всех перед законом с предпочтением действительных способностей, свободу от принуждения с уважением к общим установлениям, занятие государственными делами с домашними заботами, взгляд на богатство как на средство для деятельности, с признанием, что «быть бедным вовсе не стыдно, а стыдно только не уметь выбиться из бедности с помощью труда». В этом изображении афинского государства все представляется законченным, гармоническим и совершенным. И что же? Опыт одного поколения был достаточен, чтобы поколебать эту гордую самоуверенность. Свобода, равенство, законный порядок, возвещенные реформаторами греческого государства, не принесли с собою ожидаемого успокоения. Глубокие общественные противоречия, вытекавшие из экономических неравенств, новые осложнения государственной жизни разрывали красивый образ свободной политики, преподносившийся Периклу и его современникам; и для людей ближайшего поколения не было вопроса более жгучего, более насущного, как вопрос о единомыслии – περί δμονοιας. Поставленный самою жизнью, этот вопрос заставлял настойчиво и страстно искать нового общественного уклада, новых учреждений и форм, способных прочнее скрепить узы распадавшейся гражданственности. Политическая мысль выработала целый ряд проектов государственного преобразования, но афинское государство не могло провести в жизнь результаты этой напряженной работы мысли; оно погибло, раздираемое внутренней враждой классов, не разрешив той задачи всеобщего примирения, о которой так страстно мечтали его философы и публицисты. И если мы обратимся к величайшим представителям греческой мысли, к Платону и Аристотелю, чтобы узнать, какой урок вынесли они из наблюдений над историей греческих государств, мы найдем у них одно и то же знаменательное заключение: одних отвлеченных начал равенства и свободы еще не достаточно для установления гармонии общественных форм; для этого необходимы более прочные скрепы общественной жизни: нужно дружеское общение, братство, отречение от частных интересов, подчинение их высшим нравственным целям. Различие между Платоном и Аристотелем в данном случае касается только степени требований: страстный радикализм Платона настаивает на полном общении жизни, на безусловном единомыслии, тогда как умеренная точка зрения Аристотеля требует только обуздания страсти к приобретению и установления дружественного единения (φίλια) общественных классов. У того и другого идеал общественной справедливости требовал восполнения отвлеченного начала права новым этическим содержанием.

Но не тот же ли опыт выносим мы из развития новой истории? Нам нет нужды приводить здесь горячие тирады против современного государства сторонников анархизма и социализма; достаточно указаний на то, что не только в политической литературе, но и в общем сознании совершается несомненный поворот во взглядах на политические идеалы недавнего прошлого. Как справедливо замечает один из внимательнейших наблюдателей современной политики, Лекки, «одной из характерных черт нашего времени является отсутствие какого-либо политического идеала, способного возбуждать сильный энтузиазм». Нет более того пламенного преклонения, тех безграничных надежд, которые внушало наступление демократической эры в конце XVIII века, нет той неотразимой привлекательности, которую имели для соседних стран французские политические движения в 1830 и 1848 годов. В обществе и в широких народных массах замечается известное равнодушие к чисто политическим вопросам. Politick is no longer popular – политика более не популярна, говорят в Англии, и то же явление наблюдается в других передовых государствах, – во Франции, в Соединенных Штатах.
Правовое государство в том виде, как оно возвещено было Французской революцией, перестает быть предметом безусловного поклонения, и самое право, как созидательное начало общественной жизни, лишается того ореола всеисцеляющего средства, которое оно имело в глазах поколений, воспитанных на преданиях Французской революции. Чем было для них право и правовое государство? «Земным богом», «высшей целью всемирной истории». Чем является оно для нашего времени? – «этическим минимумом», обеспечением элементарных условий общежития, или, как выразился недавно один из наших юристов, «гусиным вином социальной жизни, aqua ordinaria». Я не хочу ссылаться здесь на другие определения, которые ни в коем случае не могут считаться общепризнанными, иначе мне пришлось бы упомянуть, что для более радикального взгляда государство представляется «холодным чудовищем», как для Ницше, или «неизбежным злом», как для некоторых последователей Влад. Соловьева.

Можно спорить о причинах этой перемены воззрений, можно так или иначе определять ее возможные последствия, но самое явление остается бесспорным. Кто решится теперь оспаривать, что светлые мечты первых провозвестников правового государства далеко не осуществились в их первоначальных замыслах? Кто станет отрицать, что в политической жизни действительно наступило некоторое разочарование? Сколько раз в последние годы нам рисовали картину современного политического быта и каждый раз кончали эти изображения если не безнадежным отчаянием, то во всяком случае тихой грустью о несовершенствах и недостатках современной политики. Мэн и Лекки, Брайс и Острогорский, Принс и Бенуа суть только более выдающиеся представители того настроения, которое там и здесь, в тысяче форм и выражений проявляется в жизни современных обществ.

Поверхностная и тенденциозная публицистика ретроградного толка поспешила объяснить этот поворот как свидетельство банкротства парламентаризма, как признак возврата к старым политическим формам. Странное самообольщение! История не повторяется, и того, что пережито однажды, не вернуть никакими чарами реакционного знахарства. Смысл переживаемого нами поворота политических понятий имеет гораздо более глубокое значение: мы имеем все основания утверждать, что это – кризис правосознания.

Но каждый раз, когда говорят о кризисе в области идей, это может обозначать одно из двух: или полное крушение каких-либо прежних понятий, или их готовящееся преобразование. В том и другом случае кризис обозначает период сомнений и неопределенности, которые должны смениться или безнадежной утратой старых верований, или напряженностью новых исканий и нового творчества. Если бы в самом деле нам пришлось удостовериться, что идея правового государства безусловно осуждена жизнью и что странный каприз истории заставляет культуру возвратиться вспять, к ее исходному пункту, это было бы, конечно, смертью для политических идеалов недавнего прошлого. И наоборот, если мы убедимся, что ничего подобного в действительности нет, мы будем вправе заключить, что в данном случае можно говорить не о безнадежной утрате, а только о новых исканиях. Конечно, лишь подробный анализ отдельных идей, составлявших фундамент теории правового государства, может уполномочить нас решить вопрос в ту или другую сторону, но уже по некоторым общим признакам и указаниям мы могли бы заключить, какого рода кризис мы имеем пред собою.

Одно слово, одно понятие сразу дает нам некоторый ключ, для того чтобы правильно подойти к рассматриваемому явлению. В той самой Франции, которая с такой пламенной верой провозгласила идею правового государства, среди традиционных слов политического лексикона все чаще и громче слышится один лозунг, более новый, чем другие, и вместе с тем самый популярный из всех. Я говорю о понятии солидарности. Со времени Огюста Конта – одного из горячих критиков политического идеала Французской революции – это понятие служит высшей заповедью, последним заветом французской публицистики и социологии. Нельзя не сказать, что понятие солидарности в обычном словоупотреблении далеко не всегда отличается надлежащей определенностью; нередко оно служит лишь средством политической фразеологии, скрывающей недостаток конкретных указаний в неопределенности многообещающих символов и слов. Но так или иначе, в этом понятии всегда заключается призыв к единению и согласию как лучшей опоре общественной жизни. Как замечает Буржуа, в настоящее время слово «солидарность» попадается на каждом шагу в политических речах и сочинениях. Сначала, по-видимому, его употребляли как простой вариант третьего члена республиканского девиза: братство. Оно все более и более заменяло его. Смысл, который придают этому слову писатели, ораторы и общественное мнение, с каждым днем выясняется полнее, глубже и обширнее». Буржуа высказывает при этом убеждение, что это не просто новое слово или каприз языка: это вместе с тем «новая идея, являющаяся указателем эволюции всеобщей мысли». Сколь высокое значение придается понятию солидарности в новейшей французской литературе, мы можем судить хотя бы из недавней попытки Дюги ввести это понятие в юридическую науку в качестве верховного принципа права и государства. По мнению Дюги, в этом заключается потребность не только теории, но и самой жизни. В традиционных учениях о государстве он видит опасные предвестия возможной социальной борьбы, и в этом взгляде скрывается предчувствие – может быть, не вполне ясное для самого писателя, – что не только юридические и политические понятия, но и самые основы общественной жизни требуют расширения и преобразования.

И не следует ли видеть в этом знаменательного совпадения; подобно тому как в Древней Греции в момент обострения социальной вражды понятия δμόνοκχ и φίλια были выдвинуты в качестве заветов новой общественности, так теперь для французской мысли начало солидарности представляется средством к укреплению основ гражданского общества, к восполнению принципов равенства и свободы.

Но то, что мы отметили как характерное явление для французской мысли, в других формах и в других проявлениях замечается повсюду. Повсюду можно открыть сомнение в старых юридических понятиях и стремление наполнить их новым содержанием. Прежняя вера во всемогущую силу правовых начал, в их способность утвердить на земле светлое царство разума, отжила свое время. Опыт XIX столетия показал, что право само по себе не в силах осуществить полное преобразование общества. Но в то время как для одних этот опыт служит поводом к отрицанию всякого значения права, для других он является свидетельством необходимости восполнить и подкрепить право новыми началами, расширить его содержание, поставить его в уровень с веком, требующим разрешения великих социальных проблем. Европейские общества нисколько не перестали ценить благ правового государства, но они требуют теперь большего. Не назад, а вперед обращены взоры творцов, и то, что открывается как идеал для будущего, есть новый и высший шаг в развитии правосознания.

Но каковы бы ни были различные выводы и взгляды, высказываемые в настоящее время в связи с общим кризисом правосознания, среди всех различий возможно, по-видимому, усмотреть одно общее убеждение, не всегда ясно сознаваемое, но легко отгадываемое в общем настроении эпохи: правовое государство не есть венец истории, не есть последний идеал нравственной жизни; это не более как подчиненное средство входящее как частный элемент в более общий состав нравственных сил. Отсюда недалек и следующий вывод, что право по отношению к полноте нравственных требований есть слишком недостаточное и грубое средство, неспособное воплотить чистоту моральных начал.

Теперь-то мы начинаем понимать странные с первого взгляда утверждения Льва Толстого. Его отрицательное отношение к праву есть характерный признак времени: это учение о пагубном влиянии права на развитие нравственности отражает в преувеличенном виде современные сомнения в отношении к правовой идее. В крайней форме и в неверном освещении здесь воспроизводится основная критическая идея нашего времени о недостаточности правовой культуры с точки зрения повышенных требований нравственного сознания. Для Толстого перед огромной задачей нравственного совершенствования стушевывается скромная по виду роль правовой организации; право представляется ему скорее помехой, чем залогом нравственного прогресса. Это крайность, которая является, однако, лишь одним из проявлений общего движения в сторону критики существующих правовых основ.

ГЛАВА I. КРИЗИС ТЕОРИИ ПРАВОВОГО ГОСУДАРСТВА

I. ИДЕЯ НАРОДНОГО СУВЕРЕНИТЕТА. ДОКТРИНА РУССО

Идея гармонии общественных отношений. Опыт XIX века. Идея народного суверенитета как основа теории правового государства. Постановка вопроса у Руссо. Общая воля как результат естественного согласия отдельных интересов и как неизменный элемент, при сущий частным волям. Практические затруднения к образованию истинной народной воли Условия осуществления народного суверенитета. Значение теории Руссо.

Если бы надо было найти некоторую общую идею, одухотворяющую старое представление о правовом государстве, то такой идеей следует, конечно, признать понятие о естественной гармонии общественных отношений. Для оптимистически настроенной гармонии и радостно возбужденной мысли конца XVIII века все начала общественной жизни представляются находящимися в естественном и гармоническом соотношении, обеспечивающем их легкое осуществление в жизни. Равенство и свобода, общественное благо и личный интерес, справедливый закон и народная воля, требования права и подчиняющаяся им действительность – все это понятия близкие, родственные и настолько покрывающие друг друга, что в разумно устроенном государстве они связаны между собой неразрывной связью и неизбежно предполагают одно другое. Как понять нам теперь, в начале XX века, знаменитую задачу Руссо: «Найти форму устройства, в которой каждый, соединяясь с другими, повиновался бы, однако, только самому себе и оставался бы столь же свободным, как прежде»? Мы скажем теперь, что это – задача неразрешимая и невозможная, что в качестве члена общества человек ограничивается в своей свободе и подчиняется правилам, которые могут и противоречить его воле. Для XVIII века вопрос Руссо вполне практический и правильный, ожидающий столь же благоприятного разрешения, сколь счастливой является самая его постановка.

Что остается нам от этих простых и ясных схем, о которых приходится вспоминать как о сладком сне политической мысли? Невольно завидуешь этому изящному и гармоническому построению старой науки, которая уже видела себя в обладании драгоценными ключами к общественному миру и счастью. Суровый опыт XIX века беспощадно разбил всю эту изящную простоту старых схем и снова поставил мысль перед глубиной жизненных противоречий, наделив и самую науку сомнениями и вопросами, осторожностью выводов и сложностью ответов. Опыт жизни открыл, что идеальные начала правового государства не только не могли быть немедленно осуществлены, но еще и заключали в себе, вместо полной гармонии, известный антагонизм, который вообще делал их неосуществимыми в чистом и безусловном выражении. Богатый и поучительный опыт! По своему значению он равняется исключительной важности тех начал, которых он должен был послужить испытанием.

Я хочу здесь рассмотреть результаты этого опыта, поскольку их можно проследить в их влиянии на основные начала старого естественного права, составлявшего политическую философию XVIII века. Все заставляет начать этот анализ с той главной идеи, во имя которой была совершена Французская революция, с идеи народного суверенитета. Но тот, кто хочет иметь ключ к пониманию этой идеи, должен обратиться к «Общественному договору» Руссо.

Не много найдется книг, более влиятельных, более имевших власть над умами. Еще недавно «Общественный договор» сопоставляли по влиянию с Евангелием, говоря, что после Евангелия не было произведения более влиятельного. Это было несомненно политическое credo своего времени, которое легло в основу политической теории XIX века. До сих пор господствующей философской идеей государственного права остается провозглашенная Руссо идея народного суверенитета. Вне этого мы видим или отдельные опыты новых построений, как у некоторых французских писателей – у д’Эйхталя, Дюги, Бенуа, или же полную философскую беспомощность, как в немецкой науке, которая отвергла принцип народного суверенитета, но не нашла для себя другого основания и осталась висящей в воздухе. Что касается практического значения этого принципа, самого важного из всех провозглашенных Французской революцией, то и здесь ему принадлежала такая же господствующая роль. Как замечает Эсмен, «французские конституции, при всех своих различиях, все, кроме Хартии 1814 г., признавали его и брали его за основание. Он мало-помалу обошел весь мир; и там, где он устанавливался, он вызывал глубокие изменения в учреждениях, происшедших из другого источника и одновременно принятых современными нациями, т.е. в представительном правлении и парламентаризме». Для практики, как и для теории правового государства, идея народного суверенитета представляла центральный движущий нерв, живую душу всех выводов и построений. Гармонически образ этой идеи, жившей в сердцах прежних практиков и теоретиков, сообщал соответствующую гармонию и всему представлению о правовом государстве, ставил для него ясную и понятную цель. Камилл Демулен, находившийся под непосредственным обаянием веры в народный суверенитет, нашел счастливое выражение для этой веры, когда по одному частному поводу он заметил: «Народ высказался,, этого достаточно; никакие возражения, никакие veto невозможны против его суверенной воли. Его воля всегда законна: это сам закон».

По мнению Эсмена, своей могущественной силой принцип народного суверенитета обязан тому, что он представляет собою «идею простую, отвечающую коренящимся в глубине человеческой души инстинктам справедливости и равенства». Как увидим далее, трудно согласиться с тем, чтобы это была идея простая, но нельзя не признать, что своим могущественным влиянием она в значительной мере была обязана тому упрощению, которое получила у Руссо. Эту идею, столь же древнюю, как и политическая наука, он представил в яркой и увлекательной форме, способной зажигать сердца; он придал ей обаяние торжественного и священного лозунга, призванного переродить мир.

Pages: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14

Did you enjoy this post? Why not leave a comment below and continue the conversation, or subscribe to my feed and get articles like this delivered automatically to your feed reader.

Comments

Еще нет комментариев.

Извините, комментирование на данный момент закрыто.