Обзор идеологии ОУН (Касьянов)

ГЕОРГИЙ КАСЬЯНОВ. К ВОПРОСУ ОБ ИДЕОЛОГИИ ОРГАНИЗАЦИИ
УКРАИНСКИХ НАЦИОНАЛИСТОВ (ОУН)
АНАЛИТИЧЕСКИЙ ОБЗОР

Предварительные замечания
Объект этого аналитического обзора – мировоззренческие и политические основы деятельности Организации украинских националистов. Поскольку история и идеологическая эволюция ОУН остаются предметом острых политических дискуссий, автор считает необходимым отметить, что данный обзор не связан с его политическими взглядами и симпатиями и предназначен для сугубо научной дискуссии. По этой же причине данный очерк ограничивается именно научными интерпретациями идеологии ОУН, партийная и контрпропагандистская публицистика используется только как историографический источник. Авторские обобщения и выводы не стоит воспринимать как окончательные, тем более, как вердикт. Проблема требует гораздо более длительного, детального, комплексного исследования, не связанного ни с «государственным заказом», ни с текущими интересами и амбициями политических групп.
Как в научной литературе, так и в публицистике широко применяется словосочетание «идеология ОУН». Чтобы избежать недоразумений, связанных с разным прочтением термина, отметим, что «идеология» в данном исследовании будет означать совокупность взаимосвязанных идей, ценностей и символов, имеющих мировоззренческое значение для определенной группы. С более конкретным смыслом словосочетание «идеология ОУН» будет употребляться, когда будет анализироваться комплекс этих идей, символов и ценностей, указанных в политически-программных документах Организации Украинских Националистов.
Обсуждая проблемы эволюции идеологии ОУН нужно также принимать во внимание тот факт, что эта организация никогда de-facto не существовала как единая, целостная общность. ОУН формально начала свое существование зимой 1929 г., после объединения нескольких небольших украинских националистических организаций из эмиграции и из западноукраинских земель, которые находились в составе Польши. Почти сразу после создания ОУН начались серьезные трения между высшим руководством (Проводом ОУН), в котором доминировали представители эмиграции, и Краевой Экзекутивой ОУН на западноукраинских землях. ОУН в Западной Украине на протяжении десятилетия действовала как полуавтономная от Провода структура. Попытки последнего контролировать руководителей «края» превратились в скрытую внутреннюю борьбу, которая в конечном итоге, после гибели лидера ОУН Евгения Коновальца, закончилась в 1939-1941 гг. так называемым «расколом ОУН» – фактическим оформлением реального положения дел. В основе этого раскола не было основополагающих идеологических разногласий – серьезных различий в содержании между программами двух ОУН – «бандеровской» и «мельниковской» – не существовало.
Во второй половине 1940-х – середине 1950-х годов созрел и произошел еще один раскол ОУН, когда от «бандеровской» части отмежевались те деятели, которые не соглашались с возвращением организации к ортодоксальным идеологическим основам довоенного периода, так называемые «двийкари». В этом случае раскол имел четкий идеологический подтекст, хотя и с не менее выразительными признаками конфликта личностей – об этом речь пойдет дальше. Основы этого раскола были заложены в 1943 г., когда III Большое Собрание ОУН приняло программу, которая стала отходом от радикального национализма тоталитарного типа.
В первой половине 1990-х годов, когда ОУН «физически» вернулась в Украину – «мельниковцы» под собственным названием, «бандеровцы» – под прикрытием Конгресса Украинских Националистов (КУН), появились новые организации, которые также идентифицировали себя как ОУН. В середине 1990-х в стране было, по крайней мере, два новых образования, которые претендовали на традиционное название «Организация Украинских Националистов в Украине» и имели локальное, очень ограниченное влияние в западных регионах Украины.
На этом фоне становится понятным, что рассмотрение «идеологии ОУН» должно базироваться на том предположении, что она также никогда не существовала как мировоззренческий монолит. Разумеется, на начальном этапе существования ОУН сложился определенный набор центральных мировоззренческих принципов, которые на протяжении десятилетий оставались неизменными, но при этом они никак не могли рассматриваться как монопольный идеологический продукт исключительно ОУН – в целом они совпадали с базовыми мировоззренческими принципами любого национализма (государственность нации, ее суверенитет, культурная гомогенность). Однако трактовка этих принципов, способы их реализации и взаимодействия с другими идеологиями имели «местную специфику» и менялись, правда, различными темпами и в разных направлениях в отдельных ответвлениях движения.
Как единый, внутренне относительно согласованный комплекс базовых постулатов и принципов «идеология ОУН» формировалась на протяжении 1920-х – 30-х годов. При этом вне упомянутого комплекса основных положений наблюдалось, хоть и весьма ограниченный круг интересов, но все же разнообразие интерпретаций. Во время Второй мировой войны и после нее, когда некоторые основные политические компоненты идеологии ОУН подверглись ревизии, произошел упомянутый раскол на «ортодоксов» и «ревизионистов» (1943-54 гг.), кроме того началась медленная эволюция «мельниковской» ОУН. В течение 1940-х – 80-х годов все три течения ОУН, которые имели организационное оформление, развивались каждое своим путем. После длительной идеологической стагнации «мельниковцы» довольно решительно изменили идеологическое лицо. «Двийкари» практически перешли на позиции демократического национализма, но каких-то выдающихся идеологических деклараций они не оставили. «Бандеровцы», после изгнания «ревизионистов» и возвращения на довоенные позиции дольше всего находились в состоянии идеологического догматизма, и их попытки эволюционировать в сторону плюрализма и ухода от некоторых принципов ортодоксального национализма образца 1930-х годов были довольно противоречивыми и не всегда последовательными.
Интерпретации
В течение более чем семидесяти лет существования ОУН (в различных организационных ипостасях) сложились достаточно прочные версии интерпретаций ее мировоззренческих принципов и политических программ. Историческое первенство имеют политико-идеологические интерпретации, которые датируются второй половиной 1920-х годов, когда вырабатывались элементы идеологии будущей ОУН, и началом 1930-х годов, когда организация стала объектом критики представителей других политических направлений. Мы сосредоточимся на научных интерпретациях, которые вследствие известных обстоятельств впервые появились в западной историографии.
Едва ли не самым устоявшимся термином для обозначения идеологии и политической практики ОУН 1930-х годов в западной научной литературе стал «интегральный национализм» – понятие, которое до этого применялось в отношении французского радикального монархического национализма начала XX в. В рамках этого родового понятия, как правило, объединяют европейские праворадикальные, тоталитарные движения первой трети XX в.
Автор наиболее известного труда об ОУН Джон Армстронг, опираясь на обобщение одного из пионеров научных исследований национализма, Карлтона Дж. Гейза, определяет следующие мировоззренческие параметры украинского «интегрального национализма»:
1) вера в то, что нация является высшей ценностью, которой должны быть подчинены все остальные;
2) апелляция к мистической идее единства всех личностей, составляющих нацию, как правило основанной на том предположении, что в одно органичное целое их объединяют биологические характеристики или необратимые последствия общего исторического развития;
3) подчинение рациональной, аналитической мысли «интуитивно правильным» эмоциям, иррациональность;
4) наличие харизматического лидера или элиты националистов-энтузиастов, которые считаются олицетворением «воли нации»;
5) культ действий, войны и насилия, которые считаются выражением высшей биологической жизнеспособности нации».
Эти черты, согласно Армстронгу, были общими для националистических движений, которые появились в Европе в 1920-е годы, и украинский «интегральный национализм» (именно ОУН была, как он считает, носителем этой идеологии) не был исключение, тем более что это движение в значительной степени было продуктом копирования европейских образцов. При этом следует принять во внимание одно замечание Дж. Армстронга: «интегральный национализм» по своей природе является движением отдельных наций, а не универсальной идеологией, и последователи последнего отвергают систематические рациональные программы.
По мнению Дж. Армстронга, в украинском варианте «интегрального национализма» можно найти «прочные элементы либеральных, демократических, а также и христианских принципов, даже если участники движения на словах отрицали их. В практической деятельности даже наиболее радикальных групп всегда хватало уважения к формальному образованию, установленному авторитету, праву на индивидуальный и общественный выбор».
С этим суждением можно согласиться в главном аспекте: понятно, что в доктринальных постулатах ОУН можно найти элементы упомянутых принципов, и это вполне естественно, так как дистиллированных идеологий не существует. Что же касается признания права на индивидуальный и общественный выбор, уважения к установленному авторитету или формальному образованию в «практической деятельности» ОУН, то очевидно, что все это могло существовать лишь в тех вариантах, когда это совпадало с идеалами самой ОУН. В других случаях организация демонстрировала враждебность в отношении других направлений украинского движения или «отступников» и «фракционеров», что, между прочим, привело к драматическим расколам, внутренним противостояниям и эпизодам, которые заслужили моральное осуждение видных представителей украинского общества.
Другой исследователь, Александр Мотыль также указывал на то, что термин «интегральный национализм» полностью соответствует идеологии ОУН. Сравнивая французский интегральный национализм (в частности идеи Шарля Морра и Мориса Бареза) с идеологическими принципами ОУН, он обращает внимание на типологические признаки, которые роднят их. Оба движения были:
1) коллективистскими, то есть такими, где коллектив подчинял себе личность;
2) детерминистскими – судьба индивида определялась его принадлежностью к нации;
3) антиинтеллектуальными;
4) релятивистскими, поскольку отстаивали тот взгляд, что каждая нация имеет свою правду;
5) эмпирически ориентированными – национальную истину можно было узнать только в реальной жизни, а не с помощью теории;
6) традиционалистскими;
7) антипарламентскими;
8) милитаристскими;
9) федералистскими.
Отметим, что наряду с «интегральным национализмом», украинским олицетворением которого упомянутые исследователи, прежде всего, считают Организацию Украинских Националистов (ОУН) и ее предшественников (Легион Украинских Националистов, Союз Украинской Националистической Молодежи и др.), можно поставить родственный с ним, но несколько отличный вариант радикального, тоталитарного национализма, так называемый «донцовский» или «действующий» национализм.
Между донцовским «действующим национализмом» и так называемым «организованным национализмом», хотя они и были родственными явлениями, по крайней мере в 1930-е годы, существовали достаточно серьезные разногласия, прежде всего, в том, что «организованный национализм» со всеми его крайностями предлагал определенную конструктивную политическую программу, имел черты систематизированного мировоззрения, политической доктрины, тогда как «действующий национализм» Д. Донцова был, прежде всего, образцом тотальной критики, нигилизма. Ему не хватало элементов конструктивной программы, и он не представлял собой разработанную мировоззренческую систему, строился на публицистических посылках. Это была привлекательность святотатства, приятная, возбуждающая щекотливость разрушения авторитетов при отсутствии продуманной взвешенной стратегии. Возможно именно этим объясняется ее мощное эмоциональное влияние среди молодежи – донцовские лозунги, оформленные в привлекательную, яркую публицистическую фразу воспринимались гораздо легче, чем преимущественно громоздкие теоретические конструкции идеологов ОУН 1920-х – 30-х годов, ни один из которых не мог похвастаться литературно-публицистическим даром уровня Донцова. Его книга «Национализм» произвела колоссальное впечатление именно на ту часть молодежи в Западной Украине, которая впоследствии стала основой «краевой ОУН».
Если сравнивать направленность идей Донцова и идеологов ОУН, можно уверенно утверждать, что культ иррационализма, идеализм и идея ордена лучших людей нации, пропагандируемые у Д. Донцова, совпадали с соответствующими чертами и установками идеологии ОУН 1930-х. Однако идейная близость, как известно, не привела к продуктивному политическому сотрудничеству.
Для деятелей ОУН из эмигрантской среды 1920-х – 30-х годов Д. Донцов с его идеями не имел статуса националистического гуру, даже больше, воинственная деструктивность его установок стала объектом их критики. Правда, руководство ОУН удержалось от обнародования этой критики в прессе в 1930-е годы, считая это тактически нецелесообразным шагом.
Во время Второй мировой войны, когда в среде ОУН под влиянием политических реалий началась ревизия базовых идейных и политических установок предвоенного периода, расхождение с «действующим национализмом» Д. Донцова стало очевидным. Замечания Д. Донцова к программным установкам III Чрезвычайного Большого Собрания ОУН(б) (август 1943 г.), которые он сделал по просьбе организаторов, были проигнорированы. Во второй половине 1940-х годов Д. Донцов прибег к жесткой критике как упомянутых программных установок и дополнений к ним 1950 г., так и работ подпольных публицистов ОУН(б) – эта критика была настолько предвзятой, что Провод ОУН на украинских землях выступил с осуждением Д. Донцова.
В послевоенный период руководство Заграничных Частей ОУН(б) позаботилось об обеспечении определенного материального достатка для Д. Донцова, за средства организации издавались его труды, он имел возможность публиковаться в прессе ОУН(б). М. Сосновский, автор наиболее удачной работы о Д. Донцове, напоминал, что на некоторых форумах ЗЧ ОУН в 1955-1968 гг. произносились формальные поздравления в честь Д. Донцова. Однако формальных ссылок на него и его взгляды как на легитимную составляющую доктрины ОУН не было. На IV Большом собрании ОУН(б) в 1968 г. программные установки 1943-1950 гг., которые были отходом от тоталитарного «драйва» 1930-х, наконец, подверглись откровенной ревизии, в программу вошли пассажи, которые напоминали донцовский «действующий национализм» 1920-х. Однако, как утверждал М. Сосновский, «…программная часть идеологии «действующего национализма», в частности методы и формы социальной и политической организации нации, не нашла практического применения. Таким образом, разрыв украинского националистического движения, представленного всеми фракциями ОУН, с идеологией «действующего национализма», произошедший в годы Второй мировой войны, следует считать окончательным, не беря во внимание меньшие или большие переходные колебания и имеющиеся тенденции среди некоторых людей вернуться к этой идеологии». Этот вывод, безусловно, заслуживает внимания как попытка наиболее рассудительной части «бандеровской» ОУН отмежеваться от Д. Донцова, фигура которого в идеологическом смысле в начале 1970-х годов явно выглядела несколько антикварной. Вместе с тем, нельзя не заметить, что это была скорее попытка представить желаемое за действительное. Идеологическая эволюция наиболее ортодоксальной части «бандеровской ОУН» (а именно эта часть организации достаточно стабильно царила здесь в 1960-е – 70-е годы) происходила в русле «донцовизации» и следования революционной ортодоксии образца 1930-х годов, возможно, без некоторых крайностей того времени.
Деятели «мельниковской» ОУН в свою очередь также немало внимания уделили доказательству именно идеологических разногласий между национализмом ОУН и соответствующими элементами «донцовского национализма». В. Мартынец, в частности, посвятил этой теме обширную работу «Идеология организованного и т. н. волевого национализма».
Все аргументы, направленные на отделение «донцовского» национализма как своеобразной версии радикальной националистической идеологии от «идеологии ОУН» имели практически-политическое значение и определялись политической конъюнктурой и даже личными амбициями участников дискуссии. Кроме уже упомянутых различий между этими двумя направлениями мысли и разницы в подходах к тактическим вопросам принципиальных мировоззренческих отличий между идеологией ОУН 1920-х – 30-х годов и «национализмом Донцова» не было. Принципиальные разногласия появились тогда, когда сама ОУН пережила достаточно серьезную идеологическую метаморфозу в годы Второй мировой войны.
Формирование идеологических основ (1920-е – 30-е)
Очевидно, анализируя процесс формирования идеологических основ украинского националистического движения нельзя обойти вопрос об общеисторическом контексте или предпосылках появления радикально-националистического толка. В целом этот вопрос достаточно подробно освещен в научно-аналитических работах других исследователей. Итак, подытожим их обобщения и добавим некоторые собственные наблюдения и комментарии.
Практически все исследователи считают возникновение радикально-националистического движения реакцией части украинского общества на поражение Украинской революции 1917-1921 гг. и ликвидацию реальной украинской государственности, разделение этнических украинских земель между другими государствами. Отсюда выводятся другие логические конструкции, которые должны объяснить причины и характер возникновения движения: обструктивная политика соответствующих государств в отношении украинского населения, торможение социального развития украинской нации в этих государствах с соответствующим понижением уровня социальной мобильности и общественного статуса украинцев, разочарование части политически активного украинского общества в принципах демократии, моральный и политический упадок украинских политических партий в эмиграции, наличие общественных групп, способных на самоорганизацию под радикально-националистическими лозунгами (студенчество и украинские офицеры), рост влияния тоталитарных, праворадикальных движений в Европе на фоне недовольства политикой западных демократий, для которых украинский вопрос был маргинальным, наконец – идеологическая эволюция отдельных личностей, имевших влияние на общественное сознание и наличие пусть слабой, но собственной традиции радикально-националистического мышления.
Нельзя не вспомнить и того, что политический климат некоторых государств, где возникали очаги украинского радикально-националистического движения, давал возможности для его более или менее устойчивого развития. Стоит вспомнить, что ведущие эмиграционные ячейки националистических организаций в эмиграции образовались и действовали в демократических странах (Европа и США). На западноукраинских землях при всех известных нам исторических условиях даже самые жесткие политические режимы не достигали такого уровня репрессивности, как в СССР. Следовательно, и там был, пусть и ограниченный, простор для деятельности упомянутых радикальных групп. Несмотря на вполне понятные попытки партийных историков ОУН доказать, что в СССР в 1920-е – 30-е годы существовало организованное националистическое подполье, очевидно, что такая возможность была минимальной, такой, что ее никак нельзя сравнить с упомянутыми странами.
Говоря об интеллектуальных факторах, которые повлияли на формирование украинского «интегрального национализма» (который он собственно отождествлял с ОУН), Иван Лысяк-Рудницкий утверждал, что «в доктрине национализма есть отголосок иррациональных, волюнтаристских и виталистических теорий, пользовавшихся в то время популярностью в Западной Европе (Ф. Ницше, А. Бергсон, Ж. Сорель, Г. Лебон, О. Шпенглер и др.)». Процесс формирования базовых идеологических принципов националистического движения начался в определенной степени спонтанно, уже в начале 1920-х годов, но с середины 1920-х в нем ощущается все большая упорядоченность, связанная с его организационной эволюцией. Значительным шагом вперед стало создание националистических журналов («Национальная мысль», «Государственная нация», «Развитие нации»), на страницах которых собственно и определялись основные идеологические постулаты движения. Формирование националистических организаций (Легион Украинских Националистов, Союз Украинской Националистической Молодежи, Группа Украинской Национальной Молодежи) сопровождалось весьма острыми идеологическими дискуссиями и уходом тех, кто не соглашался с его явными антидемократическими тенденциями.
Предварительное согласование основных идеологически-программных постулатов накануне образования ОУН происходило, прежде всего, на страницах пражского журнала «Развитие нации», который впоследствии превратился в главный теоретически-информационных орган ОУН. Именно вокруг него сформировалась группа деятелей, которые собственно и стали поставщиками и артикуляторами идей, положенных в основу политической программы будущей организации – Н. Сциборский, Дм. Андриевский, Ю. Вассиян, В. Мартынец, С. Ленкавский, 3. Пеленский и др. В журнале интеллектуально доминировали представители эмиграции. Отметим, что, несмотря на целенаправленные организационные усилия на момент создания ОУН (созыв Конгресса ОУН), оставалось немало несогласованных вопросов мировоззренчески-идеологического характера, что, собственно, и сказалось на первых программных документах организации.
Постановления Конгресса украинских националистов (Вена, 28 января – 3 февраля 1929 г.) стали первым систематизированным вариантом изложения мировоззренчески-идеологических основ ОУН. Идеологическую комиссию Конгресса возглавлял Дм. Андриевский и, как свидетельствует 3. Кныш, наиболее длительные дискуссии происходили именно здесь, и дискуссии эти шли именно между «краевиками» (С. Ленкавский и С. Охримович) и представителями эмиграции – Дм. Андриевским и С. Демчуком. По мнению П. Мирчука, суть полемики заключалась в том, что «Юлиан Вассиян, Степан Ленкавский и Степан Охримович отстаивали философски-идеалистические основы украинского национализма… теоретически сформулированные в писаниях Николая Михновского и Дмитрия Донцова. Другой концепции придерживались Дм. Андриевский и Дм. Демчук, которые пытались включить в идеологию украинского национализма элементы материалистического мировоззрения и демократизм типа уэнэровщины. Победила первая концепция». З. Кныш справедливо не согласился с таким определением этой дискуссии. Совершенно очевидно, что утверждение П. Мирчука несли в себе явный отпечаток послевоенных идеологических споров между «бандеровцами», с одной стороны, и «мельниковцами» и «двийкарями», с другой. Очевидно, что противоречия на Конгрессе ОУН 1929 г. (который фактически был учредительным форумом) касалась не столько мировоззренческих разногласий или терминологических различий, сколько радикальности и контекстуального понимания формулировок. Понятно, что «краевики» исповедовали подходы и установки в стиле Д. Донцова, влияние которого на них было чрезвычайно мощным. Представители эмиграции придерживались более взвешенной позиции, но до принципиальных идеологических разногласий дело не дошло. Политико-идеологический блок программных установок составлялся путем консенсуса, следовательно, речь шла о том, чтобы удовлетворить всех тех, кто стремился к объединению различных националистических организаций в одну.
Высшим типом человеческой организации провозглашалась нация как внутренне органическое, целостное сообщество. Украинский национализм определялся как «духовное и политическое движение», которое возникло естественным путем «из внутренней природы Украинской Нации во время ее усиленной борьбе за принципы и цели творческого бытия». Абсолютизация органичности нации и украинского национализма, их естественности стала одним из базовых и неизменных постулатов, которых ОУН во всех ее ипостасях неуклонно придерживалась на протяжении всей своей истории.
Естественной формой самоутверждения нации и высшей ступенью ее развития провозглашалось государство, в этом ОУН следовала принципам классического национализма, и все-таки этот элемент оставался неизменным в программах ОУН до начала 1990-х годов.
Будущая форма государственного устройства определялась довольно туманно, и должна была изменяться в соответствии с тремя этапами «государственного строительства Украины». На первом этапе – «национального освобождения» или «освободительной борьбы» – речь шла об установлении национальной диктатуры (в каких формах будет реализована эта диктатуру, не упоминалось). В переходный период построения основ государственности, после победы национальной революции, «глава государства» должен «подготовить создание высших законодательных органов на принципе представительства всех организованных общественных слоев». Наконец, с окончанием «переходного периода», со стабилизацией государства, должен был быть создан «представительный орган», который назначал бы главу государства. Последний должен был формировать наивысший орган исполнительной власти, ответственный перед ним и «высшим законодательным телом».
Слишком общий характер формулировок относительно такого важного компонента политической программы, как будущий государственный строй, можно объяснить либо тем, что авторы программных установок намеренно употребляли общие фразы, которые можно было бы трактовать различными способами, или тем, что они сами до конца не определились с этим. Интересно, что и в программе ОУН 1939 г., и в программных документах «мельниковцев» второй половины 1940-х годов почти без изменений повторялся тезис об упомянутых трех этапах государственного строительства.
Наконец, не стоит забывать и того, что к движению на всех его этапах присоединялись люди, мировоззрение которых не полностью подпадало под лозунг «интегрального национализма». На первом конгрессе высказывалось немало идей и предложений, которые порой имели взаимно противоречивый характер – игнорировать их было невозможно, но и взять их все во внимание означало бы превращение программных документов на эклектичный набор лозунгов. Нужен был или компромисс, или соответствующая тактика. В письме (16.07.1929) к Макару Кушниру (Богушу) член Провода ОУН и редактор журнала «Развитие нации» Владимир Мартынец писал: «беда в том, что Конгресс не высказался яснее о будущем государственном устройстве Украины. С этой точки зрения мы на Конгрессе вели достаточно макиавеллевскую линию: если бы все приняли нашу программу, то не с кем было бы воевать». Определенная аморфность и декларативность программных установок служила средством интеграции различных взглядов, была, с одной стороны, предпосылкой шаткого единства «края» и эмигрантской части организации, с другой – свидетельством того, что разработка более содержательной программы – дело будущего. Стоит вспомнить также и то обстоятельство, что представители из Западной Украины были в решающем меньшинства на конгрессе, а все доклады (рефераты) на мировоззренчески-идеологические и организационно-политические темы произносили представители эмиграции.
Первые программные документы ОУН были скорее манифестом, декларациями, чем подробно продуманной стратегической программой. Детализация и выяснение программно-идеологических вопросов происходило на страницах националистических изданий. Процесс идеологического «дозревания» продолжался вплоть до конца 1930-х годов на фоне настоящего триумфа тоталитарных режимов и движений в Европе, постепенного ухудшения украино-польских отношений в Западной Украине и усиления давления на украинское общество, катастрофических для украинцев событий в Советской Украине. Все это не могло не сказаться на идеологии ОУН, не говоря уже о ее тактике и внешнеполитической ориентации. Идеологические установки приобретали значительно более радикальной тональности и направления. При этом эмиграционная часть деятелей ОУН все глубже погружалась в идею корпоративизма – здесь явным лидером идеологических разработок был Н. Сциборский.
Идейные искания представителей «края» были менее систематизированными и явно несли на себе отпечаток «донцовского» национализма. Меткую характеристику дал им И. Лысяк-Рудницкий: «…в 30-х годах интеллектуальный уровень националистической среды заметно снизился, молодые публицисты-дилетанты брались с самоуверенностью за разрешение т. н. глобальных проблем. /… / Эта литература не служила для познания мира, но имела целью создавать определенную эмоциональную атмосферу. Национализм значительно увеличил волевую насыщенность и боевую энергию украинского общества вне УССР, но вместе с тем он снизил уровень его политической культуры».
Раскол ОУН на две фракции – сторонников С. Бандеры и сторонников А. Мельника, как уже упоминалось, не имел специфически идеологической подоплеки. В центре конфликта были вопросы тактики и конфликта между «краем» и эмиграцией. Раскол силой факта легитимизировал реальное положение дел: наличие двух практически автономных организаций – эмиграционной сети ОУН и «краевой» организации; очевидный конфликт между «практиками» и «теоретиками», который к тому же приобрел черты конфликта поколений; персональные трения между руководителями. Американский исследователь П. Балей высказывает предположение о возможной роли в расколе ОУН немецкой разведки и ее представителя в руководстве ОУН, Р. Ярого.
Программные документы ОУН, принятые на II Большом Собрании ОУН в Риме (27 августа 1939 г.) и «бандеровском» собрании ОУН в Кракове (апрель 1941 г.), не содержали принципиальных разногласий идеологического характера. Стоит только помнить, что программа будущих «мельниковцев» писалась именно как идеологический документ с просторными историософскими и теоретическими обобщениями, (ее главным автором был Н. Сциборский). Программу, принятую в 1939 г., можно считать логичным и завершенным продолжением программных установок 1929 г. Программа «бандеровской» фракции, которую готовили уже во время II Мировой войны, после уничтожения Польши и все более очевидной подготовки войны на востоке больше напоминает практическую программу действий в конкретных условиях. Она содержала больше практически-политических лозунгов и меньше теоретических рассуждений.
Обе программы имели значительно более радикальный и конкретный характер по сравнению с 1929 г. Обе подтверждали принцип национальной солидарности и отрицали политическую легитимность разделения общества на классы. Главной целью провозглашалось создание «Украинского Суверенного Соборного Государства» («мельниковцы») или «Суверенного Соборного Украинского Государства» («бандеровцы»). Средство достижения этой цели в обеих программах также было одинаковым – национальная революция. Правда, в «бандеровской» программе добавлялся новый элемент: речь шла об украинской революции «в московской империи СССР в паре с освободительной борьбой порабощенных Москвой народов под лозунгом: «Свобода народам и человеку». Явной была и «антимосковская» направленность программы бандеровцев (вполне контекстуальная после аннексии Западной Украины СССР), а также очевидные антисемитские мотивы – в той части, где речь шла о евреях как «подпорке московско-большевистского режима».
Неизменными оставались принципы надпартийности и надклассовости в условиях тотального политического господства ОУН в будущем украинском государстве: в программе 1939 г. эта идея формулировалась достаточно четко и безапелляционно: «Существование политических партий будет запрещено законом. Единственной формой политической организации населения Государства будет ОУН – как основа государственного строя и фактор национального воспитания и организации общественной жизни». При этом ОУН провозглашалась орденом лучших, элитой нации. Программа 1941 г. формулировала этот принцип более завуалировано: речь шла о том, что ОУН борется «за плановую организацию всей хозяйственной и общественной жизни» – о роли ОУН в этой «плановой организации» прямо не говорилось.
Общими и неизменными для обеих программ были основные мировоззренческие принципы: идеализм, волюнтаризм, идея создания человека нового типа, мессианизм, элементы народничества, идея органичности нации и превосходства ее интересов. Это же касается формулировок о главной цели движения и путях ее достижения. Общим для обеих программ был радикальным милитаризм, который конкретизировался в планах создания вооруженных сил.
Обе программы трактовали социально-экономические проблемы в духе этатистского патернализма, рассматривая государство как главную организацию, несущую ответственность и обязанность решения этих проблем. Принцип конкуренции между общественными слоями отрицался, государство и объединенные с ним корпоративно-профессиональные объединения были теми органами, которые должны обеспечивать социальное согласие в обществе.
Наиболее очевидное расхождение в программах касалось принципов руководства самой организацией. Программа 1939 г., которая принималась в условиях явного обострения противоречий между эмиграционным Проводом и «краевиками», заставила первых искать пути формальной легитимизации позиций преемника Е. Коновальца. Очевидно с этой целью принцип вождизма был доведен до абсолюта. Председатель Провода Украинских Националистов провозглашался также и «Вождем Нации». Ответственность за свои действия он должен был нести «перед Богом, Нацией и совестью». Только он имел право созывать Большое Собрание ОУН, назначать членов Провода, легитимизировать решения Большого Собрания. Все это, как уже упоминалось, было не только данью времени или авторитарными амбициями авторов внутреннего устройства ОУН, но и очевидным стремлением противопоставить формальный авторитет вождя амбициям младшего состава ОУН «с края». Заметим, что А. Мельник по своему воспитанию и стилю явно не подходил на такую роль и упомянутые установки вождя фактически остались декларациями.
Интересно, что в «бандеровской» части ОУН вопрос о руководстве организацией был задекларирован в более демократическом ключе – безусловно, значительную роль здесь сыграло желание противопоставить свою версию «мельниковцам»: власть проводника организации (достаточно большая) должна была согласовываться с коллегиальными органами – Проводом и Большим Советом. Как показали дальнейшие события, это не помешало фактическому культивированию персоны вождя, С. Бандеры, и реальному внедрению принципа вождизма.
Следовательно, в конце 1930-х годов общий мировоззренчески-идеологический портрет украинского националистического движения, представленного ОУН, имел достаточно завершенный вид. Украинский радикальный национализм имел выразительные черты тоталитарного, антидемократического и антикоммунистического революционного движения, в основу которого был положен культ действия, воинственный идеализм и волюнтаризм, преобладание национального над всечеловеческим. Нация была представлена как наиболее органичная, естественная форма организации человечества. Интересы нации преобладали над интересами индивида.
Социальная и политическая программа движения состояли из элементов государственного синдикализма, этатизма, идей надклассовой солидарности и примата интересов нации над интересами личности, принципов социальной справедливости. Политический элитаризм сочетался с социальным эгалитаризмом. Особый акцент на роли крестьянства как основы украинской нации (более заметен в программе 1939 г.) свидетельствует о наличии мощных народнических элементов в идеологии ОУН. Социально-экономический блок программных установок ОУН оставался наименее разработанным и отработанным, собственно этим вопросам уделялось меньше внимания, но он содержал смесь социалистических, социал-демократических и народнических идей, которая должна была обезопасить принцип надклассового построения украинской нации.
Некоторые черты идеологии ОУН и определенные элементы политической практики этой организации дали основания оппонентам движения и многим исследователям поставить его в один ряд с его современниками – итальянским фашизмом и немецким национал-социализмом. Попробуем выяснить некоторые аспекты этой проблемы.
ОУН, итальянский фашизм и немецкий национал-социализм
Одним из наиболее запутанных вопросов, вокруг которого скапливается чуть ли не больше всего противоречий, идеологизированных стереотипов и недоразумений является отношение украинского радикального национализма, представленного ОУН, к итальянскому фашизму и немецкому национал-социализму (последний также нередко определяют идеологически устоявшимся, но исторически некорректным термином «фашизм»). Идеологическая традиция характеризовать ОУН как фашистское движение и идеологию и таким образом ставить их «на одну полку» существует вплоть до конца 1920-х – начала 1930-х годов, когда политические противники и конкуренты ОУН в эмиграции и Западной Украине использовали термин «фашизм» в отношении ОУН как клише в политической риторике. Публицисты УНДО характеризовали ОУН как партию «фашистского кроя». В советской прессе еще в первой половине 1920-х годов термин «фашизм» употреблялся как дополнительный способ дискредитировать «украинский буржуазный национализм», впоследствии словосочетание «украинский фашизм» применялось, прежде всего, к ОУН, хотя в 1933 году в ряды «украинской фашистов» причисляли и «национал-уклонистов» из КП(б)У.
Организаторы и идеологи ОУН сами способствовали подпитке аналогий и отождествлений очевидным стремлением находить параллели между двумя движениями и даже стремлением копировать и заимствовать элементы политических и социально-экономических программ итальянского фашизма. Евгений Онацкий писал еще до создания организации, что «итальянский фашизм имеет то общее с украинским национализмом, что он также является, прежде всего, ярко выраженным национализмом. /…/ Вероятно, что молодой украинский национализм несколько перенял уже от итальянского фашизма. Это, прежде всего, признание необходимости железной иерархической организации и подчинения всех частных, партийных и классовых интересов интересам родины». Правда, Онацкий считал эти заимствования формальными, подчеркивая базовое отличие между итальянским фашизмом и украинским национализмом: первый был идеологией и движением государственной нации, второй – безгосударственной. В отличие от всего положительного и временами восторженного отношения к итальянскому фашизму, позиции Е. Онацкого в отношении немецкого национал-социализма были достаточно критическими.
Николай Сциборский также подчеркивал отличия движения, представленного ОУН, от итальянского фашизма, но при этом явно заимствовал (и не он один среди идеологов ОУН) элементы так называемого «корпоративизма» в своей концепции организации государственной жизни в рамках «нациократии». Уже в первых программных документах ОУН (постановлениях Конгресса ОУН 1929 г.) содержались элементы, которые роднили политический образ будущего государства с фашистским вариантом корпоративной системы, прежде всего речь идет об идее создания иерархической системы представительства социальных и профессиональных групп под сплошным патронатом и контролем государства для обеспечения единства нации. (Впрочем, эта идея не была интеллектуальной собственностью именно итальянского фашизма. Корпоративизм исповедовали и другие течения, не только националистические). Отметим, что Н. Сциборский так же, как и Е. Онацкий достаточно критически относились к идеологии национал-социализма.
Наконец, из арсенала итальянского фашизма заимствовались формальные символы, а одна из организаций-предвестников ОУН, которая слилась с Легионом Украинских Националистов, называлась «Союз украинских фашистов» (1924).
Поводом как для упомянутых формальных аналогий, так и для откровенной идеологической дискредитации ОУН ярлыками «фашистов» или «нацистов» стали периодические попытки деятелей ОУН наладить политическое взаимодействие с фашистским правительством Италии (планы убедить Муссолини инициировать передачу мандата Лиги Наций на Восточную Галичину Италии), спорадические контакты ОУН с деятелями фашистской и нацистской партий, сотрудничество ОУН с абвером накануне Второй мировой войны и кратковременное сотрудничество с немецкой оккупационной властью в Украине в начале 1940-х годов.
Партийные идеологи и публицисты ОУН, признавая наличие аналогий и сходство собственной идеологии и движения с отдельными элементами итальянского фашизма, обращали внимание и на отличия – об этом уже говорилось. Впоследствии, после Второй мировой войны, когда начались попытки исторической оценки деятельности ОУН, к проблеме вернулись опять-таки в контексте идеологического спора с политическими соперниками.
Петр Мирчук признавал, что «среди украинских националистов» итальянский фашизм как антикоммунистическое движение вызывал симпатию, а как новое социально-политическое и экономическое движение – интерес. Однако, – отмечал он, – они считали его произведением чужого духа, непригодным для привития на украинскую почву». Согласно мнению П. Мирчука, идеология ОУН опиралась на «тысячелетнюю государственную традицию украинского народа» и возникла на основе организаций, существовавших тогда, когда фашизм «делал первые шаги, и никто из украинцев им не интересовался». Тот же аргумент в отношении «права первенства» П. Мирчук выдвигал в отношении немецкого национал-социализма: ОУН образовалась до прихода нацистов к власти, следовательно, не могла наследовать их ни в идеологии, ни в программах.
Зиновий Кныш в работе, посвященной становлению ОУН, даже не обращается к этой теме. До него другой представитель «мельниковцев», В. Мартынец, утверждал, что «ОУН не наследовала, не приняла и не конкретизировала, не пропагандировала и даже не популяризовала идеологию итальянского фашизма», также акцентируя внимания на том, что украинский национализм был продуктом внутреннего развития.
Р. Кричевский (Роман Ильницкий), интерпретируя тему с позиций «двийкарей», писал, что националистические движения в Европе, которые переняли «метод» русского большевизма, «стали для нас готовым указателем и поощрением. Имею в виду итальянский фашизм и немецкий национал-социализм. И хотя некоторые смысловые элементы фашизма и национал-социализма были всегда чужды ОУН (как, например, идея корпоративного государства, расизм, антисемитизм, и т.д.), но все-таки как бесспорное воспринималось общее направление, аналогичная организационная форма и тактика». Заметим, что все партийные публицисты ОУН, независимо от фракционных предпочтений, отрицали именно идеологическое сходство с фашизмом и нацизмом вплоть до отрицания общеизвестных фактов, в частности, того, что и элементы расизма, и антисемитизм, и корпоративизм были присущи идеологическим конструкциям ОУН, прежде всего во второй половине 1930-х годов.
Обратимся к научным интерпретациям. Профессор университета Висконсин-Мэдисон (США) Стэнли Дж. Пейн, автор фундаментального труда о фашизме, характеризует ОУН 1930-х годов как праворадикальное террористическое движение, которое все больше подпадает под влияние национал-социализма. При этом речь идет не столько об идеологическом родстве, сколько о политических и организационных контактах. Каких-то дальнейших комментариев о влиянии национал-социализма на ОУН Дж. Пейн не дает, поскольку ОУН упоминается у него вскользь, в общем контексте.
Александр Мотыль признает наличие целого набора качеств, которые уподобляют мировоззренческие основы ОУН и итальянского фашизма: государство и нация как высшие ценности (есть ли здесь какие-то отличия от «классического» национализма?), признание вечного конфликта как сути жизни, пропаганда милитаризма, признание свободы и веры движущими силами истории, культ действия как средства решения всех проблем, взгляд на нацию как на живой организм, а на отдельную личность и общественный класс как на органические составляющие нации, абсолютное отрицание марксизма и коммунизма, преданность идее капитализма с элементами государственного регулирования, признание превосходства единства нации над социальными противоречиями и соответственно – стремление регулировать социальные конфликты, строить авторитарное, иерархически построенное, корпоративное государство и общественную структуру с тоталитарной национальной идеологией и тоталитарной политической элитой. Исследователь не поясняет, какого именно периода существования ОУН касаются эти характеристики – из темы его исследования понятно, что речь идет о 1920-х годах и, очевидно, о 30-х.
Иван Лысяк-Рудницкий отмечал, что если и нужно искать «ближайших родственников украинского национализма (речь идет об ОУН. – Г.К.), то их следует искать не столько в немецком нацизме или итальянском фашизме, а скорее среди партий этого типа у аграрных экономически отсталых народов Восточной Европы: хорватские усташи, румынская Железная Гвардия, словацкие глинковцы, польский ОНР (Oboz Narodowo-Radykalny) и т.д.». К сожалению, канадский ученый не дал дальнейших объяснений этого тезиса, который является продуктивным, хотя и требует дальнейшего детального сравнительного исследования и уточнений (например, стоит ли итальянцев 1920-х годов выводить из ряда аграрных, экономически отсталых народов). Впрочем, и без этого понятно, что речь идет об отличных социально-экономических, культурных, внутриполитических контекстах, в которых развивалась ОУН и упомянутые И. Лысяком-Рудницким движения, фашизм и нацизм.
Вместе с тем И. Лысяк-Рудницкий утверждал, что «украинский национализм был явлением генетически самостоятельным, хотя в своем развитии он подвергался несомненным влияниям со стороны соответствующих иностранных образцов» – это кое в чем напоминает одну из основных тезисов партийных публицистов ОУН.
Современный украинский исследователь А. Кентий считает, что фашистские идеи повлияли на теорию, идеологию и практику украинского национализма, но эти движения нельзя отождествлять. Как аргумент он повторяет тезис публицистов ОУН о внутренней обусловленности возникновения идеологии ОУН потребностями «объединить распыленные силы украинской интеллектуальной элиты с целью продолжения борьбы за восстановление украинской государственности со всеми оккупантами украинских земель».
В идеологии, мировоззрении и политической практике ОУН конца 1920-х и особенно второй половины 30-х – начала 1940-х годов, безусловно, присутствовал целый ряд элементов, которые породнили эту организацию с радикальными, тоталитарными движениями и режимами, в частности с итальянским фашизмом и национал-социализмом.
Упомянутая эпоха вообще была периодом всемирного подъема тоталитарных течений, политического экстремизма и кризиса демократических институтов, и ОУН как организация с определенными задачами и миссией не могла не почувствовать этих воздействий. В значительной степени общими были интеллектуальные источники, к которым обращались идеологи ОУН, итальянского фашизма и немецкого национал-социализма. Чувства национального унижения и жажда реванша также можно считать социально-психологическими факторами, которые роднили украинский радикальный национализм с немецким национал-социализмом.
Очевидно, признавая общими или сходными определенные черты идеологий и политических программ, нельзя делать это поводом для отождествления движений. То, что фашистская Италия 1924 г. признала Советский Союз и эти два государства сохраняли относительно неплохие отношения до 1935 г., то, что идеологи большевизма считали итальянских фашистов и немецких национал-социалистов подражателями «политической культуры большевиков», то, что СССР и нацистская Германия плодотворно сотрудничали в экономической, военной и политической сферах, – не стало основанием для того, чтобы на уровне дефиниций отождествлять варианты тоталитаризма, связанные с именами Сталина, Гитлера и Муссолини.
Это же касается и идеологий. Даже противоположные идеологии заимствуют базовые элементы друг у друга, не говоря уже о том, что формируются на определенных общих мировоззренческих принципах – однако это не может быть основанием для отождествления марксизма с национализмом, национализма с консерватизмом или либерализмом, по крайней мере в рамках серьезного политологического или исторического исследования.
Специфическое отождествление тогдашней ОУН с итальянским фашизмом и германским национал-социализмом было либо ситуативным, либо служило тогда и долгое время оставалось орудием идеологической и политической борьбы, было средством дискредитации политических противников. Если брать во внимание определенный набор внешних и функциональных признаков в определенный период существования организации (например, культ вождя, стремление к монопартийной диктатуре, построение четкой партийной иерархии, культ действия, предание идеологии черт религиозного мировоззрения и т.д.), то с не меньшим успехом можно отождествлять ОУН, например, с идеологией и практикой советского тоталитаризма 1930-х годов или с фундаменталистскими религиозными течениями.
Признавая очевидный факт, что ОУН имела много общего с итальянским фашизмом и немецким национал-социализмом в мировоззрении, идеологии и иногда в политической практике, ОУН нельзя причислять ни к фашизму, ни к национал-социализму (которые в конечном итоге были самостоятельными историческими явлениями), отождествлять их. Интересным является предложение украинского исследователя Александра Зайцева, который считает, что «фашизм (включая нацизм) и украинский интегральный национализм (наряду с другими аналогичными движениями негосударственных наций) принадлежали к разным типам одного общественного феномена, который условно можно назвать тоталитарным национализмом». Предостережение может вызвать разве что термин «тоталитарный», который скорее относится к определенной государственной политике, чем к деятельности негосударственной политической группы.
Сравнения и аналогии следует использовать для понимания специфики и места ОУН в политической истории Украины или Европы, отказываясь от привычной, но непродуктивной практики применения идеологических клише, к тому же достаточно устаревших в современных научных или политических дискуссиях.
Вторая мировая война: ревизия идеологии
Среди разнообразных последствий раскола ОУН 1939-1941 гг. одним из наиболее очевидных стал разрыв в темпах идеологической эволюции двух ответвлений движения. Если «мельниковцы» во время войны фактически не изменили своих идеологически-программных установок (возможно, это не было для них важным, учитывая их тактику действий в условиях оккупационного режима), а после войны этот процесс растянулся на десятилетия, то «бандеровская» фракция обнаружила значительно больше динамизма в этой сфере (разумеется, это касается той части «бандеровцев», которые были способны на такой динамизм).
Определяющим для изменения ряда принципиальных политико-программных и идеологических установок стало III Чрезвычайное собрание ОУН (21-25 августа 1943 г.). Как свидетельствует его участник, Мирослав Прокоп, инициаторами нововведений в программе ОУН стали или представители восточноукраинских земель, или ведущие члены организации, которым пришлось там работать в подполье в первые годы войны, или те делегаты, которые принимали участие в разработке политической платформы УПА. Следовательно, это были люди, которые имели возможность на практике определить силу националистического идеала и соответствие предыдущих программных установок жизни и практическим задачам в реальных, достаточно жестких условиях.
Основные мировоззренческие постулаты (тезис об органичности нации, о превосходстве интересов нации, об идеале самостоятельного соборного государства) остались неизменными. Наиболее показательной была смена акцента в принципе национального коллективизма: в идеологической преамбуле говорилось о том, что идеалом нового общества является уничтожение всех форм классовой эксплуатации, построение всенародного государства и «свободный человек», который является свободным только путем его содействия общественному интересу.
Показательной была и попытка уделить значительно больше внимания экономическим и социальным проблемам: притом, что подход к их решению, учитывая время и обстоятельства, оставался достаточно схематичным. Впрочем, и этого достаточно, чтобы заметить, что в программу вошла классическая схема социал-демократического образца, по которой государство должно удерживать за собой стратегически важные секторы экономики и социальной сферы, не допуская резкой имущественной дифференциации и произвола бюрократии. Вне этих пределов экономическая жизнь и организация общества должны были развиваться на базе демократических институтов.
Последующие годы и дальнейший опыт подпольной борьбы на украинских землях только усилили тенденцию к расширению мировоззренческих ориентиров и отказу от претензий на доминирование в политической жизни. Ее наличие подтверждается как дополнениями, которые были внесены в программу 1950 г., так и общей направленностью оуновской публицистики в Украине в конце 1940-х – нач. 50-х годов (речь идет, прежде всего, о творчестве О. Дякова-Горнового и П. Полтавы). Дополнения 1950 г. содержали ряд формулировок вполне демократического содержания, особенно в части политических свобод (А. Мотыль пришел к выводу, что в настоящее время «Националисты развернулись против идеологических догматов 1920-х и 1930-х годов и в целом перешли на социал-демократические позиции, подобные тем, которые они отвергали в 1920-е». Разумеется, здесь речь идет лишь об определенной части националистического движения. Наиболее показательным пунктом дополнений были пассажи о свободе политических и общественных организаций.
Можно попытаться обобщить различные версии разных авторов о причинах «изменения курса» ОУН(р). Среди факторов, которые повлекли эту ревизию, большинство исследователей и сами участники движения называют главные – встреча с советской действительностью на Западной Украине в 1939-41 гг. и непосредственное знакомство с последствиями этой действительности в «большой Украине» в 1941-43 гг. Практический опыт участников походных групп ОУН, обогащение их политического багажа интенсивными контактами с активными деятелями из «материковой Украины» побуждали к пересмотру некоторых базовых идеологических и практически-политических принципов. Стоит отметить, что этот опыт стал достоянием той части общественности ОУН, которая была способна к критическому переосмыслению. Интересное наблюдение по этому поводу дал А. Мотыль: «бандеровцы были теми молодыми людьми, которые восхищались идеей и образом так, что вопросы идеологические и политические (вне признания примата украинской государственности) они просто игнорировали. /… / Для этих идейно-политических «новичков» встреча с «Востоком», где людей как раз такие вопросы интересовали, была большим шоком, который заставил их не только переоценить собственное мировоззрение и признать важность социального вопроса, но и понять, что одного только лозунга об обретении Украинского соборного самостоятельного государства не хватит, чтобы привлечь «восточника», что в нем должно быть еще какое-то социальное, а еще лучше – демократическое содержание /…/ краевики могли создать совершенно отличную от той, что царила в 1930-х гг., идеологическую систему именно потому, что они впервые должны были во время войны взяться за разработку идеологии. Старшему поколению теоретиков (мельниковцам) подобного мировоззренческого кризиса не пришлось пережить, потому что у них уже была разработанная идеология…».
Не менее важным фактором можно считать общее изменение в соотношении сил в мировой войне. В это время немцы уже потерпели поражение под Сталинградом, перспектива возвращения советской власти на украинские земли была реальностью – «первой ласточкой» стал рейд партизанского объединения С. Ковпака. Эта угроза побудила к расширению базы движения, прежде всего, вооруженного – что требовало привлечения потенциальных союзников (эпизод с овладением «Полесской Сечи» Т. Бульбы-Боровца был весьма показательным в этом смысле).
Наконец, соблюдение тоталитарной риторики образца 1930-х годов при одновременном противопоставлении себя империализму: то ли немецкому, то ли русскому, – явно не совпадало и с такой перспективной задачей, как будущая репрезентация себя в глазах тех сил, у которых была перспектива стать соперником СССР и которые также в это время уже переходили в категорию победных сил.
Следовательно, можно предположить, что начало «изменение курса» и ревизия идеологического словаря были тактическим шагом, по крайней мере для части действующего руководства ОУН(р), однако впоследствии логика событий, дальнейший опыт вооруженной борьбы и создание национального фронта различных политических сил в виде Украинского Главного Освободительного Совета (1944) с претензиями на создание репрезентативной самостоятельной политической силы требовали не только соблюдения общедемократической риторики, но и дальнейшего, более подробного пересмотра мировоззренческих принципов движения. Этот процесс приобрел черты заметного изменения мировоззренческих ориентиров, о чем, собственно, свидетельствует полемика между «краевыми» публицистами и Д. Донцовым, о которой говорилось ранее. Отход от радикально-националистической ортодоксии образца 1930-х годов, который начался как вынужденная ревизия политической тактики, довольно быстро перешел в мировоззренческую плоскость, так как нельзя было перейти к реальным практическим действиям по созданию общего национального фронта в условиях, которые быстро менялись, в условиях, когда реальным или потенциальным поприщем деятельности ОУН были не эмиграционные группы или отдельный специфический регион, а значительно большая территория и значительно более широкий круг сил, как внутри этой территории, так и за ее пределами.
Как видим, этот процесс был обусловлен не только субъективными соображениями интеллектуальной верхушки ОУН(р), но и объективной логикой событий. Когда в него вмешались деятели, которые не чувствовали этой логики, в организации произошел конфликт, который привел ко второму расколу.
Второй раскол ОУН: «двийкари»
Весной 1945 г. в Вене состоялась встреча уполномоченных Провода ОУН в Украине (Василия Охримовича, Мирослава Прокопия, Дарьи Ребет и Николая Лебедя – которые по заданию Провода перешли на Запад) со Степаном Бандерой, Степаном Ленкавским и Ярославом Стецько. Был создан Зарубежный Центр ОУН (бандеровцев). В январе-феврале 1945 г. Зарубежный Центр ОУН созвал конференцию руководящих кадров организации в Мюнхене, на которой состоялись первые широкие дискуссии по идеологически-программным вопросам, и было объявлено создание Заграничных Частей ОУН (ЗЧ ОУН). Уже тогда достаточно четко проявились две тенденции в трактовке дальнейшей идеологической эволюции ОУН(б): С. Бандера и его сторонники считали постановления III Чрезвычайного Собрания ОУН (с уточнениями конференции ОУН июня 1950 г.) действующими, но настаивали на том, что программные уступки в пользу демократии и мировоззренческого плюрализма, сделанные во время войны, были, прежде всего, тактическим шагом, который не касается базовых принципов национализма. Их оппоненты, которые сосредоточивались в Зарубежном Представительстве УГОС, отрицали такой подход, настаивая на том, что демократия западного образца и мировоззренческий плюрализм стали и должны быть основополагающими элементами идеологии ОУН.
Эти идейные разногласия обострились и вследствие определенных личных качеств участников дискуссии. С. Бандера, который на протяжении всей войны находился или под домашним арестом, или в концентрационном лагере как ценный заложник, фактически оказался вне активной деятельности организации. Его видение ситуации в Украине и подход к мировоззренчески-идеологическим проблемам основывались на предыдущем политическом опыте (это касается и его ближайших соратников, в частности Я. Стецько). Считая программные коррективы 1943 г. чисто тактическим шагом, он явно демонстрировал свое нежелание учитывать практический опыт, который был приобретен без его непосредственного участия, и принимал на себя роль идеологического демиурга. Его оппонентов раздражало такое отношение к делу, поскольку авторитет Бандеры довоенных времен уже не тяготел над ними. Ситуация в определенной степени была повторением той, что привела к первому расколу ОУН, но на этот раз С. Бандера оказался в роли ортодокса, который утратили связь с реальной ситуацией и является объектом критики «краевиков».
В течение 1946-48 гг. в организационных ячейках ЗЧ ОУН происходила дискуссия по этим вопросам, однако в силу особенностей внутренней структуры организации она ограничивалась низшими организационными ячейками, так называемыми «пятерками» – обсуждение не выходило за рамки пяти человек – эти группы не контактировали между собой. Это дало возможность С. Бандере и его сторонникам, которые оказались достаточно ловкими в формировании этого специфического вида общественной мысли, привлечь большинство общественности на свою сторону. Со своей стороны его оппоненты не смогли убедительно преподнести свои позиции рядовым членам организации, пытаясь решить проблему, прежде всего, «на верхах».
В постановлениях Первой конференции ЗЧ ОУН (сентябрь 1947 г.), которые в идеологическом смысле мало отличались от решений вышестоящих органов ОУН военной поры, содержались «организационно-политические» установки, которые давали С. Бандере больше шансов в отличие от его оппонентов (очевидно, последние рассчитывали, что эти пункты будут оружием в их руках, но они явно недооценили организационных талантов своего визави). «Новый этап, – говорилось в постановлениях, – должен отличаться интенсивной внутренней работой, упорядочением всех внутренних дел, введением и стабилизацией четкой твердой внутренней системы… укреплением дисциплины, контролируемости и высококачественных членских особенностей кадров». В этом процессе наибольшее внимание планировалось уделить «идейно-политическому подъему, определению четкой линии по всем вопросам, политической подготовке и идейно-политическому единодушию и дисциплинированию членов…». Как показали дальнейшие события, С. Бандера и его соратники очень хорошо проявили себя в «укреплении дисциплины»: через год большая часть ячеек ЗЧ ОУН была на их стороне.
В августе 1948 г. состоялась Вторая (чрезвычайная) конференция ОУН, главной задачей которой было решение наиболее насущных проблем идеологического, политического и организационного характера – именно так была сформулирована ее задача – и именно это свидетельствовало, насколько острыми были идеологические противоречия внутри организации.
Конференция, на которой вследствие упомянутых причин доминировали сторонники С. Бандеры, призывала «тех отдельных членов Организации, у которых проявились идейно-политические и организационные сомнения, проанализировать свое положение и вернуться на правильные позиции…». Особый акцент был сделан на том, что в рамках ОУН в период «революционно-освободительной борьбы» разрешается «… только одна политическая линия, одна сторона в каждом деле, установленная компетентным организационным учреждением, представленная и продвигаемая к исполнению Проводом». Таким образом, оппоненты С. Бандеры (на конференции присутствовали о. Иван Гриньох, Лев и Дарья Ребеты, Владимир Стахов и Евгений Стахов, Василий Охримович, Зенон Марцюк, Иван Бутковский, Роман Ильницкий) оказались в физическом меньшинстве и в изоляции. Провод ОУН в Украине, на авторитет которого они могли ссылаться, получал информацию о том, что происходит в эмиграции, нерегулярно и с опозданием. В эмиграционных центрах ОУН, которые в данный момент пополнялись в основном людьми, не слишком осведомленными в идеологических нюансах, авторитет С. Бандеры как символа «бандеровской» ОУН был бесспорным.
Представителям «оппозиции» предложили сложить мандаты представителей ОУН в Зарубежном Представительстве УГОС: требование было принято при условии, что третейским судьей в конфликте выступит Провод ОУН в Украине, возглавляемый Романом Шухевичем. Осенью того же года, пытаясь решить проблему технически, Провода ЗЧ ОУН исключил «оппозиционеров» из организации. О ходе конфликта было сообщено Проводу ОУН в Украине.
В сентябре 1949 г. противники С. Бандеры созвали более масштабное совещание членов ОУН за рубежом (43 участника, среди них – все члены Главного Совета и Провода ОУН, избранные на III Чрезвычайном собрании ОУН 1943 г., которые были отправлены за границу). Совещание подтвердило силу постановлений III Чрезвычайного Собрания 1943 г. и обнародовало ряд тезисов, которые, собственно, и вызвали возражения «ортодоксов» во главе со С. Бандерой. В частности, «ревизионисты» акцентировали внимание на принципе идеологического плюрализма в рамках базового принципа независимости Украины: «ОУН расценивает как положительное явление сотрудничество представителей различных мировоззрений, если они признают в борьбе за украинское государство и в государственном строительстве приоритет национального принципа в политическом и социальном строе и стоят безоговорочно на положении украинской государственной самостоятельности».
Участники совещания отрицали право ОУН на монополию в политической жизни (хотя и констатировали ее как естественный факт) и фактически призвали к сотрудничеству «существующие украинские политические среды» самостоятельного направления. Непосредственно дискутируя с «ортодоксами», «ревизионисты» отметили, что идеологические и практически-политические сдвиги военного периода были «не тактическим средством и политическим маневром для постижения своих узких целей, а новой концепцией и новой структурой национально-освободительной борьбы украинского народа». В июле 1950 г. они обвинили Провод ЗЧ ОУН в искажении подлинного идеологического лица организации, ссылаясь на культивирование им идеологической исключительности, догматичности и не толерантности, враждебного отношения к демократии, стремление монополизировать украинское освободительное дело, восстановить орденский характер организации.
Летом 1950 г. из Украины поступили документы Провода ОУН в Украине (датированные октябрем 1949 г.) за подписью Р. Шухевича, которые должны были расцениваться как окончательное слово в конфликте. Провод ОУН в Украине не признал исключение «оппозиционеров» из ОУН и подтвердил их мандаты своих представителей в ЗП УГОС. Они должны были подчиняться непосредственно Проводу ОУН в Украине. Четырем представителям «оппозиции» и трем представителям ЗЧ ОУН предлагалось создать Зарубежный Центр ОУН, который должен был стать руководящим органом ЗЧ ОУН. Среди этих документов были и уже упомянутые «Уточнения и дополнения», которые еще раз подтверждали полную легитимность постановлений 1943 г.
Обе стороны признали эти установки легитимными, однако дискуссия по идеологическим вопросам не только не прекратилась, но и приобрела острые формы. С. Бандера и его сторонники, которые согласно решению Провода ОУН в Украине оставались в руководящем коллегиальном органе в меньшинстве, не спешили с практическим оформлением такого положения. Резолюция III Конференции ЗЧ ОУН (апрель 1951 г.) акцентировала внимание на необходимости «подвергнуть основной дискуссии все постановления, принятые еще в 1943 году, в совершенно иных политических взаимоотношениях Украины и всего мира» – речь шла, прежде всего, о блоке социальных вопросов, который традиционно был слабым местом в политических программах организации. В таком варианте С. Бандера и его единомышленники формально выступали с прогрессивных позиций, настаивая на ревизии устаревших установок. Реально же речь шла о ревизии в ортодоксальном духе – это стало особенно очевидным с появлением серии статей С. Бандеры в «Українському самостійнику» (о содержании речь будет идти дальше, в разделе, посвященном эволюции ОУН (б).
Наконец, конфликт, в фокусе которого были не только чисто идеологические вопросы, но и проблема внутреннего устройства ОУН, в частности демократизации внутренней жизни организации, дошел до такого предела, что обе стороны выслали своих представителей в Украину. В 1951 г. от ЗЧ ОУН в Украину был отправлен Мирон Матвиейко, председатель Службы Безопасности ЗЧ ОУН, от «оппозиции» – Василий Охримович. В. Охримович добрался до пункта назначения, следовательно, его версия состояния дел в ЗЧ ОУН была известна Проводу ОУН в Украине, который возглавлял Василий Кук. (В апреле 1952 г. МГБ сообщало о создании отдельных, специально оснащенных оперативных групп «из числа лучших опытных чекистов» для розыска и ликвидации Провода ОУН в Украине, среди членов которого назван и В. Охримович. В октябре этого же года он был схвачен. В апреле 1954 г. ЦК КПУ сообщил о его казне). Что касается Мирона Матвиейко, то существуют предположения, что он при содействии двойного агента британской спецслужбы SIS Кима Филби (который работал для советской контрразведки) был схвачен советскими органами безопасности, которые воспользовались полученными от него данными, чтобы начать радио-игру, направленную на углубление раскола в ЗЧ ОУН. В апреле 1952 г. МГБ сообщило, что из 19 парашютистов – «эмиссаров иностранных оуновских центров», сброшенных в западных областях, было захвачено 18 человек. Правдоподобно, что среди них был М. Матвиейко и его радист. Радиограммы, поступавшие якобы от М. Матвиейко, содержали обороты, которые признавали С. Бандеру руководителем ОУН, что, разумеется, подогревало конфликт.
Летом (согласно другим данным – в августе) 1953 г. в адрес ЗП УГОС поступила радиограмма за подписью В. Кука, в которой говорилось о том, что С. Бандера отошел от постановлений III Собрания ОУН в 1943 г., что он ни формально, ни фактически не является проводником ОУН. Льву Ребету, Зенону Матли (представителям «оппозиции») и Степану Бандере предлагалось возглавить руководство ЗЧ ОУН и реорганизовать их «согласно позициям Провода в Украине». В 1953 г. никто не поставил под сомнение содержание радиограммы. Почти через полвека выяснилось, что она также была частью радио-игры МГБ – сам В. Кук отрицал ее аутентичность. Эта версия выглядит вполне вероятной, особенно учитывая то, что это было предложение собрать в одной группе людей, которые уже были непримиримыми политическими соперниками – последствия нетрудно было ни предусмотреть, ни запрограммировать. Вообще, аутентичность текста радиограммы или ее авторство в то время не имели большого значения – конфликты вошли в такую фазу, что компромисс мог быть только временным.
Дальнейший ход событий показал, что ни одна сторона, несмотря на формальные движения в направлении примирения и конструктивного сотрудничества, не была готова на компромисс. Двухмесячные переговоры закончились подписанием документа «План и некоторые уточнения деятельности временного руководства ЗЧ ОУН (База действия Коллегии Уполномоченных). Коллегия уполномоченных, которая состояла из С. Бандеры, Л. Ребета и 3. Матлы временно брала на себя функции Провода ЗЧ ОУН. В идеологической части «Плана…» говорилось о том, что ОУН стоит на антимарксистских позициях, что украинский национализм – это «национально-освободительное, всенародное, демократическое антитоталитарное движение». Признавалась обоюдная автономия ЗЧ ОУН и ЗП УГОС. Распределение обязанностей между ними было указано в довольно туманной форме: «ЗП УГОС проводит внутреннюю и внешнюю политику в качестве руководящего освободительного центра. ЗЧ ОУН проводит внешнюю и внутреннюю политику в качестве освободительно-политической организации».
Эта последняя попытка компромисса оказалась бесперспективной. Бандера не придерживался правил «джентльменского соглашения», организовал исключение сторонников компромисса из руководства ЗЧ ОУН и требовал увеличения полномочий провода ЗЧ ОУН в отношениях с Коллегией Уполномоченных. Л. Ребет и 3. Матла ответили исключением С. Бандеры из Коллегии и призывом к членам ЗЧ ОУН не признавать его полномочий. Конфликт в который раз вышел за пределы нормальной дискуссии и все больше приобретал типичные черты эмиграционной ссоры. Наконец, в феврале 1954 г. были созданы новые руководящие органы той части ЗЧ ОУН, которую возглавили Л. Ребет и 3. Матла, а в декабре 1956 г. «двийкари» провели конференцию, которая легитимизировала новую организацию – ОУН за границей (ОУН(з).
В дальнейшем ОУН(з) вместе с ЗП УГОС, декларируя преданность принципам III Чрезвычайного Собрания ОУН (1943 г.), стабильно придерживались национал-демократических принципов. ОУН(з) публично выступала от имени ЗП УГОС. «Двийкари» в течение 18 лет издавали журнал «Український самостійник», они основали издательство «Пролог», которое на протяжении своего существования выпустило более 200 наименований книг, издавали журнал «Современность», который в течение трех десятилетий был интересным в интеллектуальном отношении общественно-политическим, литературно-художественным и научно-популярным изданием украинской диаспоры. Начиная с 1960-х годов «двийкари» выступали с безоговорочной поддержкой интеллектуального нонконформизма в Советской Украине.
ОУН (мельниковцы): послевоенная эволюция
«Мельниковская» ОУН в послевоенные годы выявила признаки эволюции некоторых политических установок в отношении умеренной демократизации в политической программе и большей терпимости в отношениях с украинскими партиями, оставаясь в базовых идеологических вопросах на позициях программы 1939 г. Это было вызвано как политическим опытом военных лет, так и попытками ОУН(м) объединить вокруг себя силы для борьбы с влиянием ОУН(б), которая фактически превратилась в мощнейшую политическую организацию украинской эмиграции, прежде всего среди «перемещенных лиц» в зонах оккупации западных союзников – за политическое доминирование в этой среде шла довольно жесткая борьба.
ОУН(м) пошла на сотрудничество с «правительством УНР в изгнании» Андрея Левицкого и при его поддержке создала в Мюнхене Координационный Украинский Комитет, в состав которого вошли сторонники «правительства УНР в изгнании», представители социал-демократов и социалистов-революционеров, УНДО, социалистов-радикалов, гетманцев и вновь созданной Украинской революционно-демократической партии. Это был достаточно радикальный шаг по сравнению с довоенными принципами деятельности ОУН и ее претензиями на монополию в политической жизни. В дальнейшем, с образованием Государственного Центра «УНР в изгнании», «мельниковцы» последовательно защищали идею легитимности государственного наследия УНР, признав, таким образом, и легитимность соответствующей идейной традиции (1989 г. Н. Плавьюк, Председатель Провода Украинских Националистов, возглавил Государственный Центр, а в 1992 г. передал его полномочия новоизбранному Президенту Украины Л. Кравчуку).
Основой консенсуса между упомянутыми политическими силами стали принципы, которые в значительной степени «редактировали» идеологическую ориентацию довоенной ОУН: политическая жизнь должна основываться на власти закона и христианской морали; тоталитарные и авторитарные тенденции в украинской политической жизни отрицаются, применение морального и физического террора осуждается; в политических дискуссиях придерживаться принципов честной игры.
При этом идея корпоративизма, адаптированная в идеологию ОУН в 1930-е годы, оставалась в идеологических разработках ОУН(м) вполне актуальной. Осип Бойдуник, который после гибели Н. Сциборского стал ведущим идеологом ОУН(м), выдвинул идею «национального солидаризма» – своеобразной смеси сословного эгалитаризма, народничества и этатизма. Как отметил канадский исследователь Мирослав Юркевич, «национальный солидаризм» О. Бойдуника был реформулированным вариантом «нациократии» Н. Сциборского.
Впрочем, в других сферах очевидным было «смягчение» некоторых политических лозунгов, в частности тех, которые касались вопроса политического устройства. В программе ОУН, утвержденной на III Большом Собрании (август 1947 г.), еще повторялся тезис о необходимости «сильной власти» на переходный период от безгосударственности к государственности. Однако уже отрицалась идея монопартийности, и говорилось, что политическая жизнь «будет развиваться линией победы той или иной национально-политической идеи, которая свободно привлечет к себе подавляющее большинство граждан государства».
Безграничная власть вождя ОУН, декларируемая на II Большом собрании, отменялась – он должен был отчитываться перед съездом, который должен собираться раз в три года. Провозглашалось равенство граждан перед законом, независимость судов, свобода прессы, слова и вероисповедания. Допускалось наличие политической оппозиции. В тезисах идеологической конференции ОУН (июнь-июль 1948 г.) в разделе «Украинское народовластное государство» речь шла о свободе человека и народовластии как о важнейших элементах «среды роста нации», правда, при этом подчеркивалось, что «идея народовластия так велика, что требует организации, которая достойна была бы ее нести в массы». Вопрос об этом «носителе», понятно, был лишним – этот пассаж заканчивался выводом о необходимости самосовершенствования ОУН.
По мнению канадского исследователя Мирослава Юркевича, сдвиги в идеологических установках ОУН(м) были попытками развивать корпоративистскую идеологию без фашистских атрибутов (акцент на беспрекословном национальном единстве оставался базовым элементом программы). С другой стороны, эти программные изменения были не уступкой западному либерализму, а скорее возвращением к консервативным политическим ценностям. Наконец, пишет Юркевич, установки тогдашней ОУН(м) в отношении организации общества не выходили за рамки мировоззрения доиндустриальных обществ, имели народнический характер. Эти утверждения являются вполне корректными, особенно в сфере социального устройства и взаимоотношений (например, постоянная ориентация на крестьянство как на основу нации), но стоит добавить к ним и то, что в программу 1947 г. были внесены пункты, которые можно считать и демократическими, и либеральными (свобода совести, печати, слова, политической оппозиции).
Программа ОУН(м), утвержденная IV Большим Собранием (август 1955 г.), повторяла базовые мировоззренческие и политические элементы предыдущих программ (до текстуальных повторений) – только появляется упоминание об украинской государственности 1917-1919 гг. как очевидное следствие сближения с «правительством УНР в изгнании». Интересно, что в 1955 г. методом достижения главной цели – создания украинского самостоятельного государства – еще определялись национальная революция и вооруженная борьба. Так же не произошло качественных изменений в программах V и VI Большого Собрания ОУН(м). Итак, идеологическая эволюция ОУН(м) в первые два послевоенных десятилетия была очень медленной. Отказавшись от одиозных установок предвоенного периода (политического тоталитаризма, конфронтации с другими политическими партиями), ОУН(м) не решалась на смену мировоззренческих ориентиров. В 1966 г., комментируя доктринальное лицо ОУН(м), И. Лысяк-Рудницкий, не прибегая к объяснениям, отметил, что эта организация проявляет «правоконсервативные тенденции».
Заметные изменения в идеологических установках ОУН(м) состоялись в 1970 г., на VII Большом Собрании украинских националистов. Впервые было признано, что «в идеологию украинского национализма нужно вносить изменения, которых требует сама жизнь и опыт революционно-политического действия последних десятилетий», что эта идеология не может существовать изолированно от других идеологий современности. Де-факто признавалось, что понятие «украинский национализм» выходит за партийные рамки – речь шла о единстве «освободительных идей украинского народа», представленных не только деятелями ОУН, но и М. Грушевским, С. Петлюрой, Н. Хвылевым и В. Симоненко.
Новый лозунг: «Украина – общее благо всех ее граждан» трактовалось как приглашение к этой борьбе всех национальных меньшинств Украины». Одной из главных задач украинского национализма провозглашалась борьба за такой общественный и государственный строй, при котором каждая человеческая личность, освобожденная от экономического, социального и национального порабощения и пренебрежения, сможет развиваться как цельная и творческая индивидуальность». ОУН(м) провозглашала, что она отстаивает принципы демократического строя, политического плюрализма и правопорядка.
Важным сдвигом было признание идеологического плюрализма в рамках совместной борьбы различных политических сил за независимость Украины. «Чтобы эта борьба была успешной, – отмечалось в программе, – в ней должны участвовать все силы украинского народа, без учета их идейно-программного, политического или тактического отличия». Примечательно и то, что в программе изменились пассажи о национальной революции – говорилось о том, что стратегия, тактика и методы борьбы должны меняться – сама же национальная революция определялась как «не только вооруженный, но и духовный процесс, в котором должны принимать участие все творческие силы украинского народа, духовные и политические». Подтверждался тезис о том, что основным местом этой борьбы является Украина, украинские политические силы за пределами УССР (которую «мельниковцы», кстати, не признавали формой украинской государственности) должны были играть вспомогательную роль.
Итак, в начале 1970-х годов «мельниковская» ОУН перешла на демократические позиции, окончательно отказавшись от претензий на исключительность националистического движения в освободительной борьбе. Оставляя лозунг об органичности нации и национализма актуальным, ОУН(м) вместе с тем отошла от идеи иррациональности и абсолютизации идеализма в мировоззренческих установках. Это был важный шаг на пути к превращению ОУН(м) в организацию национал-демократического типа. Фактически, дальнейшая эволюция ОУН(м) происходила именно в этом направлении.
В мае 1993 г. ОУН(м) провела XII Большое Собрание – первый в Украине (г. Ирпень Киевской обл.), которое показало, что организация, сохраняя традиционное название, окончательно превратилась в общественную организацию национал-демократического характера. В программе, принятой Собранием, отмечалось, что украинский национализм является средством борьбы за универсальные права широких слоев, что это – демократическое движение, которое не претендует на исключительность и идеологическую монополию. От идеологических установок начального периода существования ОУН остался разве что постулат органичности национализма, его укорененности во «внутренней природе и потребностях нации».
Анализ текущей ситуации в Украине, предложения в отношении организации государственной власти, развития экономики, обеспечения национальной безопасности, гарантий социальной политики и развития образования, науки и культуры – все эти положения программы строились на принципах политического плюрализма и демократии. Фактически «мельниковская» ОУН, сохраняя традиционное название и далее отрицая принцип партийности для национализма (она зарегистрирована в Украине как «общественная организация»), превратилась в партийное образование национал-демократической ориентации.
ОУН (бандеровцы): новые времена, старые принципы
Послевоенная идеологическая эволюция «бандеровской» ОУН, особенно после ухода «двийкарей», представляет собой разительный контраст с динамизмом и глубиной изменений военного периода. Анализируя причины застоя в националистической среде в 1971 г. (и имея в виду не только «бандеровцев»), И. Лысяк-Рудницкий упоминал в остро полемическом тоне о «непреодолимом наследии тоталитарного национализма», о «филистерских и шкурных элементах, которые на территории США свили себе гнездо при ассекурационно-вспомогательных обществах и что вместе с тоталитарно-националистическими группами создают так называемый украино-американский «эстаблишмент», всячески пытаются подавить любые проявления свободной мысли и дискуссии в эмиграционной среде. Анализируя причины стагнации некогда динамического движения, он писал: «Лучшие силы националистического движения погибли в борьбе на родных землях. Из тех, что ушли в эмиграцию, большая часть отошла от активной политической жизни. Другие пережили идейную эволюцию, которая вывела их за пределы традиционной националистической идеологии. Это касается в первую очередь мыслящих элементов движения, которые не могли примириться с обскурантизмом вождей. /… /
Таким образом, нынешние эмиграционные националистические фракции представляют собой лишь малые доли бывшего краевого движения, который, несмотря на трагические его недостатки, мог импонировать энергией и идейным напряжением». Эти характеристики, которые несут на себе явный отпечаток персонального конфликта их автора с упомянутой средой, можно трактовать и в ином ключе.
Фактически все «фракции» либо ответвления ОУН оказались в качественно новой ситуации: если не считать минимальные по количеству фрагментарные группы националистического подполья в Украине, которые методично уничтожались советской властью, движение полностью перешло на положение эмиграционного со всеми соответствующими организационными, моральными и политическими последствиями. До этого ОУН в большей или меньшей степени физически присутствовала на этнических украинских землях, сейчас же первоисточник возможного идеологического развития был изолирован. Как показали дальнейшие события, «виртуальная» связь с Украиной, поступление информации о событиях «в крае» не стали основанием для пересмотра, если не базовых постулатов, то, по крайней мере, вопросов тактики.
Единственным полем результативной политической деятельности стала украинская диаспора, что в свою очередь повлекло перманентный конфликт между «фракциями» ОУН, каждая из которых претендовала на большее или меньшее влияние, и другими украинскими политическими силами в эмиграции. Попытки ОУН(б) (удачные и не очень) овладеть непосредственными или опосредованными воздействиями всей сетью экономических, политических, молодежных и культурных институтов диаспоры, разнообразных диаспорных украинских организаций – от Союза Украинской Британии до Украинского Конгрессного Комитета Америки или Украинского Народного Союза – отдельная история, которая заслуживает отдельного исследования, так же как и история создания «зонтичных» структур по типу Антибольшевистского Блока Народов (АБН).
На фоне этой довольно бурной, насыщенной внешними и закулисными событиями деятельности, наиболее выразительным результатом которой стала четкая конфронтация ОУН(б) как с традиционными соперниками, так и с новыми, прежде всего с интеллектуалами разных поколений украинской эмиграции, ОУН(б) стала весьма показательным образцом того, что можно было бы назвать то ли идеологической стагнацией, то ли экстенсивным развитием. Все идеологические поиски послевоенного периода свелись к просторным и расширенным комментариям о сущности националистического мировоззрения (в основе которых лежала публицистическая риторика образца конца 1920-х – 30-х годов).
Победа над «ревизионистами», которая закончилась отделением «двийкарей», сослужила плохую службу ОУН(б) прежде всего потому, что организация, во-первых, потеряла самый мощный интеллектуальный ресурс; во-вторых, любые дискуссии, которые выходили за пределы обсуждения формальных общих тем, прекратились – фактически произошла идеологическая герметизация. Эта идеологическая герметизация сопровождалась упомянутой политикой «блестящей изоляции» и конфронтации, стремлением доказать уникальность и исключительность организации как единственного реального представителя интересов украинского народа, единой революционной силы, способной возглавить борьбу за независимость.
События, которые происходили вне эмигрантского мира и могли бы повлиять на качественную эволюцию идеологических установок (как в мировой политике, так и в Украине – вспомним хотя бы шестидесятников и всю 20-летнюю эпопею нового интеллектуального нонконформизма и политического диссидентства) заметно не отразились на них, прежде всего, на их идеологическом обличье.
Анализ резолютивных текстов всех представительных форумов ОУН(б) периода после последнего раскола 1954 г. и фактически до конца 1980-х свидетельствует об отсутствии каких-либо мировоззренчески-идеологических сдвигов, которые хотя бы отдаленно напоминали эволюцию других ответвлений националистического движения. После гибели С. Бандеры, главного защитника идеологической ортодоксии, организация достаточно успешно пережила естественный организационный кризис, связанный с потерей харизматического лидера, однако никаких попыток модернизировать ее принципы не было предпринято. Дальнейшая глорификация образа Бандеры и политико-идеологическая самоизоляция ОУН(б) исключали возможность содержательной идеологической эволюции.
Если сравнить материалы IV (1968) и VII (1987) Больших Собраний ОУН(б) – нетрудно заметить, что за 20 лет не изменилось ни интеллектуальное качество, ни содержание идеологических и политико-программных построений организации. Весьма характерно, что на Большом Собрании 1987 г. программа 1968 г. упоминалась именно в контексте ее непревзойденной актуальности. Все базовые элементы стандартного радикального восточноевропейского национализма образца конца 1930-х годов (абсолютизация органичности, естественности нации, длительности ее существования, превосходство ее интересов над интересами личности, идеализм, культ земли и крестьянства, ставка на государственный патернализм, пропаганда этнической солидарности и отрицание разнообразия социальных интересов, проповедь социальной гармонии, ксенофобия, претензии на надклассовую репрезентативность националистического движения и т.д.) с небольшими вариациями перекочевали от одной редакции программы ОУН(б) к другой.
То же касается и вопросов стратегии и тактики в политических программах ОУН (б). В Украине менялись внутренние условия, вырастали новые поколения нонконформистов, менялись формы и методы сопротивления режиму, происходили изменения в глобальной политике (от «холодной войны» до «разрядки», от противостояния систем в конце 1970-х – начале 80-х до потепления второй половины 80-х), а в программных установках ОУН (б) неизменно доминировала риторика о ведущей роли ОУН не только в диаспоре, но и во всем украинском национально-освободительном движении, о «революционном порыве» (правда в эпоху горбачевской «перестройки» упоминания об украинской национальной революции перешли из плоскости милитаристской риторики в более прагматичную плоскость масштабной пропагандистско-идеологической работы «…для повышения национального сознания и политической подготовки украинского народа к вооруженной борьбе»), об особой миссии украинского национализма в борьбе против великодержавного империализма т.д.
Не менее показательным примером идеологической ортодоксии в духе классического ксенофобского этнического национализма может служить часть идеологических конструкций, которая касалась отношения к русскому народу. Если в 1943 – первой половине 1950-х гг. в публикациях деятелей ОУН (б), посвященных вопросам положения Украины и национально-освободительной борьбы, русский народ признавался как один из порабощенных большевистским (или «московско-большевистским») режимом, то со временем все отчетливее становился отход от этой «ревизии» и русофобская риторика, отождествление русского народа с коммунистическим политическим режимом. В обращении IV Большого Собрания ОУН(б) (весна 1968 г.) «К порабощенным народам и их эмиграций» был помещен раздел «Русский народ – народ поработитель». В программных постановлениях Собрания отмечалось, что «главным врагом украинского народа, также как и других народов, является российский империализм и шовинизм, носителем которых является не только вся русская элита, но и российский народ…». Интересно, что в постановлениях следующего, V Большого Собрания (осень 1974 г.), эта терминология стала, так сказать, «политически корректной» – национальным поработителем Украины называлась Россия, российский империализм, русские как этническая группа упоминались разве что как «колонисты-захватчики» в Украине. Впрочем, VI Большое Собрание (осень 1981 г.) высказалось категорично: в пункте стратегических постановлений под названием «Определение врага» отмечалось: «/…/Врагом является не только данный режим, но прежде всего захватнический народ, который является носителем империализма и защитником его. /… / Носителем российского империализма был и есть русский народ». В период горбачевской перестройки этот лозунг был отредактирован: речь шла не обо всем русском народе, а о «российском государстве и миллионах россиян, которые выполняют приказы этого государства». Интересно, что этот пассаж сопровождался заочной дискуссией с кем-то, кто видимо внутри самой ОУН (б) придерживался других взглядов: «В кругах российской оппозиции (диссиденты, правозащитники) были отдельные голоса в пользу государственной независимости нерусских народов, но без практических положительных последствий, а скорее обманчивого характера». Кроме того, что эта тематическая линия является чисто формальным свидетельством соблюдения принципов классической этнофобии, в целом характерной для любого радикального этнонационализма, можно предположить, что она также была проявлением уже упомянутой обратной «донцовизации» идеологии ОУН (б).
Очевидно, что в 1991 г. должен был стать серьезным испытанием для ОУН (б) прежде всего с точки зрения сопоставления идеологической ортодоксии с практикой. В определенной степени повторилась ситуация первой половины 1940-х годов: появилась реальная возможность применения политических программ и мировоззренческих установок не в воображаемой, а в конкретной среде, когда реальность оказалась просто несоизмеримой с идеологическими грезами. Трудно сказать, насколько сложным стал тот переворот в сознании, который пришлось пережить тем, кто возлагал надежды на «революционное восстание». Достаточно симптоматичным можно считать тот факт, что ОУН (б) вернулась в Украину не под собственным названием, а под прикрытием новой организации – Конгресса Украинских Националистов (КУН возглавляла председатель Провода ОУН (б), ныне покойная г. Слава Стецько). Кроме разнообразных тактических и идеологических соображений, которые, очевидно, были положены в основу этого решения, стоит предположить, что ОУН (б) стремилась сохранить «революционную девственность», тогда как лозунг КУН позволял адаптироваться в идеологическом смысле, не поступаясь уже довольно антикварными принципами.
Собственно, так и произошло. Идеологическая платформа КУН сохранила ряд базовых мировоззренческих положений ОУН (б): апология мировоззренческого идеализма как отрицание материализма, акцент на этническом смысле понятие «нация», абсолютизация преемственности и органичности ее бытия (знаменитая метафора Т. Шевченко, адаптированная в свое время в идеологический тезис о единстве «живых мертвых и не рожденных поколений»), акцент на морально-этическом компоненте служения нации и т.д. Де-факто фундаментальные мировоззренческие основы ОУН (б) вошли в программные установки КУН без изменений.
Объектом редактирования стали положения, касающиеся конкретных политико-тактических задач. При сохранении формальной риторике о революционной борьбе, идеологи КУН высказывались за легальные формы деятельности (достаточно традиционные) и вопрос о получении власти (как стратегическую цель) связывали с целым комплексом стандартных легальных средств, приемлемых в любом демократическом обществе.
Попытки совместить стандартные идеологические постулаты классического этнического национализма (да еще в достаточно антикварных формулировках и идиомах) с практической политикой в обществе, которое переживало и переживает многомерные трансформации практически во всех сферах жизни, трансформации, которые совпали с натиском глобализации, не имели шансов на успех.
Современная значимость КУН в политической жизни явно несоизмерима с претензиями на любую заметную роль в «национальном возрождении украинского народа». Если попытаться определить современную идеологическую ориентацию КУН, можно было бы отнести эту организацию к умеренно националистическим партиям правоцентристского направления. Трудно сказать, такая ли цель ставилась авторами идеи легализации ОУН (б) в Украине под прикрытием КУН. Одно выглядит достаточно очевидным: унаследовав ряд фундаментальных законсервированных идеологических постулатов, КУН унаследовал и соответствующую инерцию, которая неуклонно приводит к стагнации, столь характерной для ОУН (б) второй половины XX в.
Вместо выводов
Вполне понятно, что давать какие-либо выводы относительно идеологии ОУН, с намерением расставить «точки над «и» было бы в современных условиях бесполезным делом. Речь пойдет только об определенных обобщениях, в основе которых лежит современное состояние знания о деятельности ОУН.
Исходное положение можно было бы сформулировать так: Организация Украинских Националистов является неотъемлемой частью украинской истории, и независимо от политических предпочтений и взглядов ее критиков или апологетов занимает собственное место в этой истории. Игнорировать или отрицать это место, повышать или абсолютизировать саму ОУН не имеет научного смысла и следует надеяться, что никогда не будет иметь смысла общественного.
В то же время, вследствие определенной общественной нервозности вокруг этой проблемы, следует помнить, что она не находится в чисто научном поле. И обстоятельство, что для «оценки деятельности ОУН-УПА» создана комиссия под эгидой законодательного органа государства, свидетельствует, с одной стороны, о чрезмерной политизированности проблемы и неготовности общества к взвешенной дискуссии, с другой – о наличии социального заказа, который должны выполнить профессиональные историки, что не может не повлиять на познавательную ситуацию. Последние, находясь под воздействием «реабилитационного синдрома» или под давлением настроений определенного сектора украинского общества, иногда прибегают к скрытой или явной апологии ОУН и УПА (усилия тех, кто решается на повторение примитивных пропагандистских стереотипов советского образца, не так заметны). Попытки преодолеть идеологические шаблоны советских времен иногда превращаются либо в реставрацию партийной историографии ОУН, либо в создание собственных апологетических шаблонов.
С другой стороны, попытки найти «золотую середину» в интерпретациях истории ОУН и УПА приводят к тому, что ученые, которые стремятся соблюдать отстраненную позицию, оказываются под огнем критики как сторонников националистического движения, так и его непримиримых оппонентов, критики, которая явно выходит за пределы научного дискурса, является предвзятой и идеологически запрограммированной.
ОУН в разных ее ипостасях принадлежала к той части политического спектра украинского общества, которая абсолютной ценностью и целью своего существования считала украинскую нацию и украинскую государственность. Здесь есть точка соприкосновения со многими другими идеологиями и движениями, в которых эта задача, возможно в другом политическом или ценностном контексте, также была приоритетом. Отличие от других направлений украинского национализма и других идеологий заключалась в способе восприятия действительности и методах ее преобразования. В этом смысле ОУН идеологически, по крайней мере в начале своего существования, принадлежала к праворадикальным движениям, ориентированным на создание государств с тоталитарным политическим строем. В течение более чем семидесяти лет своего существования ОУН эволюционировала в сторону демократизации политических принципов и частично – приближения к общечеловеческим ценностям, их гармонизации с интересами нации. Даже то направление ОУН, которое дольше всего придерживалось принципов революционной ортодоксии, своего рода экстремальной политической религии образца 1930-х годов после перенесения деятельности в независимую Украину должно было пересмотреть некоторые базовые компоненты своих мировоззренческих и идеологических конструкций именно в духе демократических принципов.
Идеологические и мировоззренческие основы деятельности ОУН формировались и изменялись не в интеллектуальном вакууме: в них абсорбирован как собственный опыт национального движения XIX – XX вв., так и определенная часть интеллектуально-политического наследия европейской истории. ОУН нельзя представлять как пример аномальности собственно украинской истории, те аспекты идеологии и практики этого движения, которые воспринимаются как аномальные, можно найти в истории всех стран и наций – как тех, кто претендует на статус передовых, так и тех, кто за него соревнуются.
История ОУН, независимо от ее интерпретаций – это история одного из ответвлений украинского национализма – многоаспектного, многофункционального, полиморфного явления, которое оказало и оказывает непосредственное и опосредованное влияние практически на все участки общественной жизни Украины в течение менее полутора веков. Возникновение и эволюция ОУН с ее идеологией и политической практикой вполне логично вписывается не только в контекст национальной истории, но и в общемировой контекст, в историю радикальных национальных (или националистических) движений. Именно исходя из этих предпосылок, учитывая конкретный исторический фон, можно с определенной степенью адекватности осознать суть, характер и особенности этого исторического явления.